Главная » 2016 » Январь » 27 » гл.39 "Детство в ГУЛАГе"

гл.39 "Детство в ГУЛАГе"

Автор материала:
...
Логин на сайте: ...
Группа: ...
Статус: ...
О материале:
Дата добавления материала: 27.01.2016 в 12:29
Материал просмотрен: 110 раз
Категория материала: МОЙ ДНЕВНИК
К материалу оставлено: 0 комментариев
Возвращение отца

Мы вынесли из мавзолея его. Но как из наследников Сталина
Сталина вынести? Иные наследники розы в отставке стригут,
А втайне считают, что временна эта отставка. Иные и Сталина
Даже ругают с трибун, а сами ночами тоскуют о времени старом.
Им, бывшим когда – то опорами, не нравится время, в котором
Пусты лагеря, а залы, где слушают люди стихи - переполнены.
Евгений Евтушенко.
Осенью Шурка уехал на подводе больницы в Пихтовку учиться в восьмом классе. Ему было уже семнадцать лет, но на вид не дашь – небольшого роста, худенький. С собой родители ему дали только мешок картошки, да пятьдесят рублей (5руб. по - новому). А предстояло жить девять месяцев у чужих людей на квартире. Филипп Васильевич продолжал болеть, и нам в этом году опять было тяжело «сводить концы с концами». Мать работала одна - на лекарства Филиппу Васильевичу приходилось тратить всю её нищенскую зарплату. Государство в то время абсолютно не помогало в таких ситуациях. А теперь ещё и отъезд Шурки на учёбу, которому тоже надо было помогать, платить за квартиру, учебники, одежду, обувь, еду и прочее. Но больше всех забот, наверное, всё – таки попало в этом году на меня. Мать работала кухаркой в больнице и уходила чуть свет на работу, а приходила затемно. Филипп лежал уже около года дома больной. Всё хозяйство легло на мои руки. Пилить - колоть дрова, топить печь, готовить еду себе и свиньям, гусям, курам, ухаживать за коровой: доить, кормить - поить. Убирать дома, чистить снег, носить воду на коромыслах за триста метров из Шегарки для себя и животных, стирать бельё и прочее. Это был адский труд! Я не успевал нигде, а надо было ещё учиться.
Но, как оказалось, Шурке в эту проклятую зиму было хуже всех! Он прожил два месяца у одних, затем столько же у других хозяев – и везде его выгоняли, т. к. нечем было платить за квартиру и, вдобавок, он всегда был голодный, т. к. есть было нечего! К Новому году мать переслала ему мешок картошки, да несколько кругов молока. Картошка в дороге у пьяного почтальона замёрзла, и он привёз Шурке гремящий мешок ледышек. Молока мать не могла дать больше, т. к. в первую очередь она им кормила Филиппа, да душили налоги государства - приходилось сдавать его. Жестоко страдал опять от голода Шурка в эту зиму! Сердобольная третья хозяйка один раз в день давала ему чуть поесть. Наступили новогодние каникулы, но Шурка не смог приехать домой, т. к. одежда и обувь были на износе, а в эту зиму, как назло, стояли сорокоградусные морозы. Мать выбралась на один день в Пихтовку и уговорила нашего старого знакомого Коржавина Ивана Афанасьевича (он купил дом в Пихтовке и жил там уже два года) взять на квартиру Шурку бесплатно:
- Иван! Богом прошу - выручи! Возьми на квартиру сына. Филипп выздоровеет - рассчитаемся! Он уже поправляется. Весной все долги отдам!
Филипп Васильевич, действительно, шёл на поправку, хотя кашель с кровью продолжал бить его. Дома постоянно стоял тяжёлый запах от его кашля. И как он только выжил! Бог явно помог ему, т. к. Филипп Васильевич беспрерывно бормотал молитвы и крестился на икону. Его было не узнать – одна кожа, да кости! Измождённый, он кашлял беспрерывно целыми днями, ночами. За день я выносил полведра крови, гноя и плевков. Удивительная живучесть была у Пастухова! Все врачи больницы разводили руками – по все канонам медицины он должен был давно умереть, но он жил!
В конце января 1953 года получили открытку от дяди Васи. Весть ошеломила всех нас!
19 января 1953 года.
Здравствуйте родные племянники Александр, Николай и Ваша мамаша Анна Филипповна! Сегодня получил Ваши письма и от Вашего папаши Владимира Ивановича! Да, он жив, он нашёлся! Это великое счастье! Я очень рад, что он известил меня телеграммой о выезде к Вам, но не сообщил точного местонахождения, я бы мог выслать денег на дорогу. А сейчас я беспокоюсь – он может заболеть дорогой. Извещайте его местонахождение, теперь он скоро будет у Вас! О себе буду писать. Желаю Вам здоровья и счастливой жизни! Ваш Василий Иванович Углов.
Г. Южно – Сахалинск. Чехова 28.
Это была весть – лавина! Мы теперь могли ждать отца в любую минуту! Радовались неимоверно! Мать и Филипп Васильевич сдержанно молчали…
Всё случилось неожиданно. 5 февраля взволнованная учительница младших классов постучала в наш класс и вызвала с урока Ольгу Федосеевну. Дверь была полуоткрыта и я услышал:
- Оля! Пришёл мужчина - назвался Угловым Владимиром Ивановичем. Говорит, что у тебя в классе его сын. Он хочет его видеть, дожидается на улице.
Я похолодел: почему – то стало страшно! Весь класс смотрел на меня. Радостная Ольга Федосеевна вывела меня за руку из класса и тихонько подтолкнула с крыльца на улицу:
- Ну, что же ты, Коля! Вон твой папа! Подойди к нему! Ты чего боишься? Это же отец! Весь класс высыпал на крыльцо! Все с любопытством и молча наблюдали за нашей встречей. Для Вдовино это было невероятное событие! Ни у кого ещё отцы не возвращались из небытия…
Передо мной стоял высокий сутуловатый усталый мужчина с растерянными повлажневшими глазами. Я остановился и сразу же опустил глаза в землю, лишь изредка косо наблюдая за этим мужчиной. Мной овладела непонятная робость. Отец тоже растерянно молчал, не зная, куда деть руки. Затем зачем – то снял шапку, теребя её в руках, опять одел. Большая лысина и чуть оттопыренные уши бросились мне в глаза. Одет был отец, как наши заключённые во Вдовино: фуфайка, кирзовые сапоги, штаны и рубаха из простой ткани. Я ещё раз исподлобья посмотрел на отца. Продолговатое лицо, большой нос, голубые, с прищуром глаза, и толстые губы …
Не таким я представлял его из далёкого детства! Прошло много лет! Последний раз я видел отца в 1941 году, когда мне было три года. Я его не помнил. Лишь какие – то штрихи прошлого были у меня в голове. Всё изменилось! И отец, и я!
Пауза затягивалась. Все с интересом наблюдали за нами. Я не знал, что делать. Кинуться в объятия к этому незнакомому человеку? Нет – у меня не было сил. Мне шёл пятнадцатый год, и трудно было преодолеть подростковый комплекс неполноценности.
Не отдавая себе отчёта, что делаю, повернулся и убежал, рыдая, в школу! Всё, всё забылось, я отвык, не помнил, не знал этого человека! От проклятой деревенской и природной робости побоялся на людях броситься в объятия к отцу! В школе кинулся в какую – то пустую комнату, заплакал, зарыдал! Все закричали и побежали вслед за мной. Столпились около меня, что –то кричали, ругали, теребили меня, требуя, чтобы я вернулся к отцу. Подбежала Ольга Федосеевна и тоже заплакала. Обняла меня, успокаивала, ласково говорила:
- Колюшка! Нехорошо так! Это же твой папа! Пойдём к нему! Он ждёт тебя! Ты что натворил? Это нехорошо! Давай, давай, пойдём. Сейчас иди с папой домой!
За руку вывела опять к отцу. Я всхлипывал. Кто – то из ребятишек принёс мою сумку с тетрадками, книгами и мы пошли с отцом рядом к дому. Я постепенно успокаивался и перестал плакать. Долго молчали, а затем отец робко дотронулся до плеча:
- Колюшок! Ну что же ты так? Ничего – успокойся, всё обойдётся. Я бы тебя тоже не узнал, большой ты стал. Александр в Пихтовке? Вот не знал я - мимо прошагал. Мать жива, здорова? Где она? Одни живёте или кто есть у неё?
Я односложно отвечал, подглядывая и изучая отца. Пришли домой. Нас встретил выздоровевший отчим. Он пока не работал, набирался сил. Мужики сдержанно поздоровались. Филипп Васильевич забегал, засуетился, да и отец растерялся, помрачнел. Разговор не клеился. Я сбежал в больницу за матерью. У ветлечебницы встретил её быстро идущую, взволнованную, радостную. Кто – то уже сказал! Мать забежала в хату и сразу заплакала, заголосила, отец тоже сморкался, часто моргая белесыми ресницами. Пастухов тоже не скрывал слёз, и я тоже вновь расплакался. Так мы долго просидели, проплакали, успокаивая причитающую мать. Затем разговорились. Мать начала собирать ужин. Отец достал из рюкзака две бутылки водки, консервы, сыр, колбасу. Таких продуктов у нас во Вдовино не было. За ужином разговорились. Отец слушал в основном мать. О себе сообщал с неохотой, скупо, односложно:
- В конце сорок второго года был ранен и обморозился. Поместили в Ростовскую больницу. Там отняли отмороженные большие пальцы на ногах, подлечили. Сразу же после выписки начались тяжёлые бои, командовал взводом пулемётчиков. В одном из боёв был контужен и опять попал в больницу. А тут немцы взяли Ростов – мы все очутились в плену. Всех легкораненых использовали на работах. Затем после освобождения Сталинграда вскоре наши опять взяли Ростов. Теперь попали в плен к своим. Судили. Дали десять лет лагерей без права переписки. При переходе, когда нас гнали к товарной станции, бросил под ноги прямо в грязь сбоку дороги несколько весточек вам. Вели колонну конвоиры с винтовками. Увидят – убьют! Толпа была огромная – несколько тысяч. Возможно, затолкли мои самодельные треугольники писем. Везде был один текст:
« Нюся, дали десять лет лагерей. Не знаю, где будем. Будет возможность, сообщу. Кто подберёт эту записку, Богом прошу, сообщите жене по этому адресу».
Но никто, видно, не подобрал мои письма. А может, побоялись. Эти десять лет лучше не вспоминать. Не знаю, как выжил. Первоначально за Полярным кругом строили Дудинку, Игарку. Затем пять лет Норильск. Строили завод, надрывался в шахтах. Работали до изнеможения. Намучился, наголодался, настрадался. Издевались, как хотели, но я терпел, надеялся выжить и увидеть вас. Уж и не чаял вырваться из того ада! Освободили ровно через десять лет. Поражён в правах на пять лет. Как отличнику производства, с милости начальства, мне разрешили поселиться рядом с семьёй. Буду жить, и работать в леспромхозе пять лет в посёлке Октябрьском – это в ста километрах от вас. Ничего! Надо дотерпеть! Будет уже значительно легче. Кавказ свой любимый, если Бог даст, увижу только через пять лет…
Бедный мой отец! Знал бы он, что больше никогда не увидит свой любимый Георгиевск и Кисловодск! Какая жестокая судьба была у того поколения! За что они страдали? Будь проклят в века сталинский бесчеловечный режим негодяев!
Мы проговорили до утра. Мать постелила нам с отцом на полу. Он прожил у нас две недели. Я привык к нему, потянулся всей душой. Спали на полу вдвоём, много разговаривали. Отец был грамотный, с ним было интересно – это не Пастухов! Долго и интересно, теперь охотно, мне рассказывал о прошедшей войне, о политике нашего государства. Много говорил о разных людях, об их поступках, о дружбе и товариществе. Отец очень любил русскую литературу. Читал наизусть отрывки из Лермонтова, Пушкина, Есенина. Особенно любил прозу Тургенева и Чехова. Все дороги вокруг Вдовино вскоре были нами исхожены. Отец любил со мной ходить на лыжах (он - на Шуркиных) по полям, лесам. Несколько раз ходили за зайцами, но как назло, за эти две недели не поймали ни одного! Отец покупал несколько раз в сельпо хлеб, соль, сахар, манку. Как – то все вчетвером пошли в клуб в кино. Сзади шептались бабы - одиночки:
- Ну и Углиха! Везёт ей! Всё время два мужика! Был Филипп с китайцем, теперь ещё один выискался!
- Так это родной муж вроде!
- Родной? А Филиппа теперь по боку? Ишь, два мужа у неё теперь!
Отцу уже надо было отправляться в посёлок Октябрьский – вчера предупредил комендант. Вечером собрались для решительного разговора. Начал трудно и тяжело Филипп Васильевич:
- Живу с Нюсей с 1949 года. Построил дом, хозяйство завели. Переболел год целый. Если бы не она - умер бы! Низкое спасибо ей за это! А сам я? Плохо ли, хорошо жил, всякое было, но детей растил!
Долго молчали… Отец ответил:
- Хорошо, что сошлись вы, помогли друг другу! Спасибо великое тебе, Филипп Васильевич, что детям помог. Теперь пусть всё решает Нюся. С кем она захочет жить - так и будет.
Мать долго и тихо плакала, сморкалась, что – то думала, колебалась. Мы все трое, пряча глаза друг от друга, ждали её решения. Мать во - всю разревелась:
- Прости, Филипп! Дети у нас с Володей. Буду жить с ним!
Отчим побледнел, заплакал и вышел из избы…
Отец решил:
- Нюся! На Кавказ, сама понимаешь, сейчас не попадём. У меня поражение в правах. Не поеду в Октябрьский - сразу арестуют. Да и вас пока не отпустят. Будем жить в Октябрьском, а как закончится это проклятое поражение, сразу уедем в Кисловодск. Как устроюсь там, напишу. Постараюсь заработать денег и получить комнату. Думаю, летом или ближе к следующей зиме, заберу вас. Потерпите…
На следующий день отец уехал в Пихтовку с попутной подводой из Жирновки. А из Пихтовки до Октябрьского ему предстояло прошагать ещё пятьдесят километров. Дороги там не было, а узкоколейку заключённые только закончили и поезда ещё не ходили. Приехав в Пихтовку, нашёл Шурку. Встретился с ним, пожил у Коржавиных два дня. Накупил Шурке крупы, муки, сахара - тот несказанно обрадовался. Затем ушёл пешком в место назначения – леспромхоз в посёлке Октябрьский.
В ожидании перемен в нашей жизни тянулось время…
Стояла ранняя весна. В один из дней начала марта мы, придя в школу, удивились. Утренний звонок на урок не прозвенел, занятия не начинались, но никого не отпускали по домам. Все учителя собрались в комнате директора. Мы просидели с полчаса в классе, но учитель не заходил. Дежурный Вовка Жигульский выглянул в коридор, затем куда – то пошёл дальше. Заскочил в класс, взволнованный:
- Ребята! Что – то случилось! Во всех классах тишина, никто не занимается. Я заглянул в учительскую – никого! Приоткрыл дверь к дирику, там все учителя в сборе, сидят мрачные и все, представляете, плачут! Неужели опять война?
Эта новость поразила всех! Обычно мы не занимались в школе при морозах более сорока градусов и пурге, валившей с ног. А сегодня стоял ясный солнечный денёк, снег был липкий и с крыш уже свесились первые сосульки. Что бы это значило?
Наконец, объявили общий сбор, велели одеться и выйти на улицу, построиться. Все заволновались, глухо перешёптывались, гадали. Такого ещё не было! Показались учителя – Платонов, Яновская, оба Микрюковых, Афанасьева, Стеблецова и Александрова. Колонна учеников задвигалась, зашепталась. Действительно, все учителя плакали, даже директор! Один Микрюков держался, но и у него было мрачное лицо – как на виселицу ведут! Пауза затягивалась. Все замолчали, насупились, поняли – случилось что – то необычное! Вперёд выступил Микрюков:
- Школьники и школьницы! Нашу страну постигло неслыханное горе!
Он сделал паузу, пытаясь совладеть с задрожавшим голосом.
- Война! Атомная бомбардировка! Американцы! Опять война!
- пронеслось в мыслях у всех.
Микрюков продолжал:
- Пятого марта умер наш вождь, полководец, генералиссимус, величайший Человек Земли, дорогой Иосиф Виссарионович Сталин!
- и заплакал теперь, не скрывая слёз.
Его слова потрясли всех до основания! Через секунду замешательства все заплакали, некоторые навзрыд. Это было потрясающее зрелище! Несколько сотен людей (отовсюду быстро набежали со всей деревни) стояли друг перед другом и плакали. Деревенские бабы ревели с причитаниями.
Что теперь будет со страной, с нами? Смерть Сталина – это же конец света! Воспитанные с пелёнок в духе любви и преданности к Сталину, мы не могли представить теперь жизнь без него! Ежедневно десятки раз мы слышали по радио передачи о Сталине. О его работе, его встречах с людьми. Нам читали его статьи и стихи о нём, многочисленные песни ежедневно прославляли нашего вождя. Портреты Сталина были везде – и в детдоме, и в интернате, в школе, сельсовете, правлении колхоза. Во всех учебниках на заглавной странице был обязательно его портрет. Как – то я просмотрел в сельсовете подшивку районных газет – во всех номерах газет был напечатан его портрет. Все наши собрания и линейки начинались с его имени. И в кино, особенно в фильме «Падение Берлина», мы видели, как солдаты бросались под танки врага с криком: «За Родину! За Сталина!». А теперь его нет…
Проплакали с полчаса - и нас отпустили по домам. Убитые горем, люди расходились, обмениваясь мнениями.
Мы шли домой с Афонькой вдвоём. Он убеждённо говорил:
- Коля! Уж теперь – то американцы пойдут на нас войной. Теперь им нечего бояться! Сталина нет. Кто нас защитит?
- Ты думаешь, будет война?
- Не сомневаюсь! Притом, возможно, уже завтра!
- Но у нас же сильная Красная армия!
- Американцы с их атомными бомбами без Сталина нас наверняка завоюют.
- Мы живём в глуши. Едва ли американцы сюда долетят.
- Долетят! Я уверен! Даже могут сбросить десант парашютистов.
- Ну, тогда мы уйдём в лес партизанить.
На том и решили. Теперь мы ежедневно стали ждать войну.
Живого Сталина я видел в кино несколько раз. Почему – то думал, что играет его роль не артист, а он сам.
Запомнился один эпизод из какого – то фильма. Главный герой должен был встретиться в Кремле со Сталиным. Встречу назначили зимой в Кремлёвском саду с глазу на глаз. Герой - человек со стальными нервами, заволновался, занервничал, увидев медленно подходившего с трубкой в зубах Сталина в генеральской форме. В ответ на приветствие Сталина, он неловко оступился с дорожки, брякнулся в снег и сумбурно прохрипел:
- Здравствуйте, Виссарион Иваныч!
Даже такие люди боялись Сталина! А уж за немцев и американцев нечего говорить! Сталин для всех нас был Богом на земле!
Первое потрясение от смерти «отца родного», однако, прошло и, странное дело, жизнь продолжалась и становилась день ото дня лучше. И американцы не нападали на нас! Наши иллюзии в отношении Сталина в будущем всё более превращались в реальную прозу жизни. Через некоторое время в стране произошли долгожданные разоблачения врагов, рука об руку работавших рядом со Сталиным и творивших по его руководством гнуснейшие дела, приведшие к гибели десятков миллионов людей. Авторитет «батьки родного» упал до нуля, как упали наземь по всей стране десятки тысяч его памятников. Сталин вместе со своими многочисленными подонками типа Ежова, Берия, Абакумова, Кагановича и сотнями других негодяев заняли своё место на свалке истории.
- Берия, Берия! Нет тебе доверия! А товарищ Маленков надавал тебе пинков!
- радостно кричала вся детвора обновляющейся от второго крепостного права России!
Пелена с наших глаз спадала всё более и более по мере возмужания…
Всего комментариев: 0
avatar
6
Свернуть
Развернуть чат
Необходима авторизация
0