Клара Калашникова - Литературный форум
Новые сообщения · Участники · Правила форума · Поиск · RSS
  • Страница 1 из 1
  • 1
Литературный форум » Архивы конкурсов » Международный творческий фестиваль "СОЮЗНИКИ" » Проза » Клара Калашникова
Клара Калашникова
Конкурсы портала (Оргкомитет)Дата: Пятница, 04.07.2014, 07:01 | Сообщение # 1
Долгожитель форума
Группа: Администраторы
Сообщений: 6217
Награды: 66
Репутация: 20
Статус:
Логин автора: КлараКа

Медовый месяц
Михалыч жил на шестом, Марьванна ровно под ним, на пятом, и каждый божий день они встречались то во дворе, то в магазине, прозванным «Избушкой». И не было случая, чтобы Михалыч при виде соседки мысленно не матюкнулся, а Марьванна тайком не плюнула ему в след.
Причиной вражды стал «Большой Потоп», протекший с шестого по второй этажи, разукрасив сырыми пятнами потолки, вспучив обои, оставив ржавые разводы и глубокий осадок в душе пострадавших жильцов. Больше всех досталось Марьванне, превыше всего ценившей чистоту и домашний уют. Это потом, когда уже стало ясно, что Михалыч не виноват, что ночью прорвало стояк с горячей водой, и ремонт будет сделан за счет ЖЭУ, все успокоились, но не она. Припоминая народную мудрость, что все соседи сволочи, но те, что сверху хуже всех, Марьванна взяла Михалыча под бдительный надзор. За глаза она называла его Харьком, так как высохший и сутулый он и правда походил на какого-то грызуна. Михалыч же вычурно величал соседку Скалопендра, когда злился и ядрёна Матрёна, пребывая в хорошем расположении духа.
Эту вражду давно уже подметили и бабки на лавочках, прозванные Жилсоветом, и дворовые мужики, выходящие перекинуться в дурака под старой дворовой липой, процветающей между помойкой и гаражами. И те, и другие только подсмеивались над неуживчивой парочкой.
 Захожу я ночью в туалет, только села, как вдруг с потолка мне страшным голосом: Чо-оо-рный во-о-рон... - Это он, окаянный, специально поджидал! - уверяла Марьванна хохочущих соседок.
 Да откуда ж он знал?
 Следил, стало быть, я ж свет включаю, когда встаю...
 Ага, ночь не спал, всё караулил! - заливались бабки.
А в это время под липкой, Михалыч с деланным ехидством в голосе перевирал собутыльникам недавний разговор. «Я ей : Опять ты мне с пустым ведром, раскудрит-тя! А она: что тебе мое ведро, ты за своим смотри! А я : утухни, швабра!» – с каждой репликой он выкидывал вперед ладонь, как козырного туза. Мужики одобрительно кивали Михалычу, мол, так с ней и надо, - ишь, чего вздумала, мусор среди бела дня выносить!
Сказать по правде, и Михалычу, хоть он жил сверху, соседство тоже было беспокойным. Каждый раз заходя в туалет он потягивал носом и благодаря халтурному перекрытию сразу определял, что готовится на кухне Марьванны: кислые щи или жаренная картошечка, тушеная капуста или рыбные котлеты. Но больше всего он любил запах блинчиков, которые соседка могла испечь в любое время дня и ночи. Иногда одинокий Михалыч лишний раз заглядывал в кабинку— не по нужде, а так, из кулинарных пристрастий. Случалось, у Марьванны что-то подгорало, и тогда Михалыч, искренне досадуя, что дух в его кабинке испорчен, бормотал: “Опять у Маши сгорела каша”, - и расстроенный шел смотреть телек, а в хорошую погоду во двор, резаться в подкидного.
Когда Михалыч выпивал, что за ним часто водилось, то, веселый и пьяный он поудобнее устраивался на кухонном табурете и, растянув меха баяна, начинал шпарить свои любимые песни. Через некоторое время раздавался резкий стук по батарее, что вызывало еще больший прилив счастья, - это значило, что у Михалыча были слушатели. И ради них он старался играть еще громче и орать еще бодрее. Не имея ни слуха, ни голоса, баянист-любитель, как могут только самоучки, искренне верил, что «коль поет душа, то и песня хороша».
Однажды, Михалыч привычно потянул носом и учуял запах гари. «ОпятьуМашисгорелакаша», — скороговоркой выдохнул он. Еще раз шумно втянул воздух — носоглотку заполнил маслянистый прогорклый смрад. Михалыч взволновался. Резко захлопнув дверь в туалет, он почесал за ухом, — так ему лучше думалось. Выйдя на балкон курнуть и все обмыслить, он вдруг заметил, как из кухонной форточки соседки тянется тонкая струйка дыма. Михалыч привычно матюкнулся для успокоения. Он побежал вниз, стал названивать, а затем дубасить в дверь кулаками. Марьванна не отзывалась. Михалыч все никак не мог поверить, что начался пожар. Он прибежал обратно, снова выскочил на балкон: струйки становились темнее и толще. Пора было звать на помощь. И тут он увидел, что внизу на лавочке собрался Жилсовет с Марьванной в составе.
 Маш-ка, — заорал он радостно, - беги домой, у тя кухня горит!
Марьванна крупно вздрогнула, задрала голову и увидев, как щупальца дыма расползаются из форточки, резво соскочила с насиженного. Жилсовет тоже поднялся, заверещал и помчался следом: кто-то из солидарности, кто-то из любопытства. Пока ждали лифт, Марьванна все твердила: «Восподи, как так?»
От волнения не сразу попав в замочную скважину, хозяйка распахнула дверь — едкий дым защипал глаза. Она рванулась к плите, и пока мельтешила, размахивая раскаленной дымящей сковородкой, не соображая, куда ее девать, Михалыч открыл кран. Он пытался плеснуть водой из ковшика, но попадал то на Марьванну, то на мебель, то на бабок Жилсовета. Они кричали: «хватит нас поливать!» или «холодная, зараза!» И все-таки, среди всей суматохи, Михалыч извернулся и разок плеснул на сковородку: она страшно зашипела и выпустила до потолка гейзер горячего пара. Все замерли и затихли. Сковородка была испорчена, подоконник закопчен, пол облит, и казалось чудом, что синтетическая занавеска, кокетливо задранная вбок, не вспыхнула и не спалила всю кухню. Вспомнилось потом, что увидев из окна товарок, Марьванна поспешила к ним «на минутку», забыв про плиту, на которой подогревались вчерашние сырники. Впервые в жизни ей приходилось благодарить Михалыча, да еще прилюдно.
 Витя, я тебе пирожков напеку, хочешь?
 Хочу.
 Тебе с капустой или с повидлом?
 С повидлом, и с капустой, — повелевал Харёк.
 Ну, приходи завтра вечером, - ворковала Скалопендра.
А застрявшая в дверном проёме Вредная Старушка с первого этажа втихаря толкала локтем в бок Мальвину, мол, видела, чего творится-то?
На другой день, сразу после обеда Харёк зачастил в свою кабинку, в нетерпении теребя редкую щетину подбородка и страстно принюхиваясь. Сначала ему казалось, что он почуял кислый дрожжевой запах поднявшегося теста, слишком тонкий, чтобы быть унюханным даже крупными, натренированными ноздрями Михалыча. Но когда широко разлился сладковатый дух готового пирога, Михалыч шумно всосал его в себя как насосом, - «Пора», — решил он и ринулся в гости.
На столе стояли три больших тарелки с румяными пирожками, разномастные чашки и пузатый заварочный чайник, а за столом, накрытым праздничной цветастой клеенкой, восседал Жилсовет в полном составе: Марьванна, Мальвина, Лена Матвевна и Вредная Старушка с первого. Михалыч в другой раз развернулся бы кормой, но крепкий дух пирога манил его, как блесна рыбу.
- Привет, девчонки! - махнул он Жилсовету — и, нахмурясь для важности, спросил: С чем пирог?
Жилсовет переглянулся: Ишь ты, унюхал! А думали пирожками отделаться. Марьванна, разрумянившаяся от жара плиты, показывала пухлой, словно сдобной ручкой: эти с ливером, эти с-луком-с-яйцом, эти с повидлом, яблочным, сама варила.
- А пирог? - пристрастно допрашивал сосед.
Марьванна встала, ушла на кухню и вернулась с большим блюдом, накрытым белым вафельным полотенцем со свежим жирным пятном посередине. Она поставила его в центр стола и вздохнув, громко, как объявляют выход артиста, представила: Пирог из Свежей Капусты. Задвигались чашки, зазвенели ложечки, тарелки с пирожками быстро пустели. Для разговоров было не время: Жилсовет пил чай, надкусывал, жевал, сыпал крошками, звякал посудой, подливал, тянулся к новой порции и снова надкусывал домашнюю стряпню Марьванны. Харёк пережёвывал тщательно и серьезно, стараясь чтобы в него уместилось и утрамбовалось как можно больше выпечки, про запас. Глядя чуть влажным глазом на такое дружное поглощение пищи, хозяйка широко расплывалась в улыбке, в груди у неё теплело, и Михалыч казался уже близким, дорогим человеком, из-за худобы и не ухоженности которого стало даже немного жалко. Наевшись до отвала, Жилсовет взял паузу, чтобы расслабленно откинуться, утереть подбородки, по-икать и по-кхекать, прочищая горло, прежде чем начать калякать, бухтеть и сплетничать.
Воспользовавшись моментом, Михалыч сыто отрыгнул, тяжело выполз из-за стола, махнул всем сразу, и покатился под липку. Там он обстоятельно доложил своим про тушение пожара и достойное вознаграждение. Мужики одобрили геройский поступок соседа, а стриженный под бобрика рыжий Юрич, закуривая, выдал:
 А предложи ей, - чиркнул он зажигалкой, - руку, сердце и печень, - закурил и выдохнул вместе со струйкой дыма: Пусть клюет!
 Гы, - весело загыкали мужики.
 А чо? Ты мужик одинокий, тебе нужна бабья ласка...
 ...и чего-нибудь пожрать, - вставил вдовец Аркадий, имевший схожую жизненную ситуацию.
 Да, пожрать, - задумался Михалыч. Стало даже немного обидно, как это он сам раньше не смекнул очевидную пользу совместного проживания?
Взволнованно расхаживая ночью в майке и мятых семейных трусах по своей хрущовке и поскрипывая ссохшимися досками фанерного паркета, от чего Марьванна беспокойно ворочалась в своей постели, Михалыч «много думал». И каждый раз, как ни крутил, приходил к одному и тому-же: С одной стороны, любая будет рада приютить такого видного мужика. Тем более Марьванна, которая, если б не он, сто пудово бы погорела. Но с другой, - вольная холостяцкая жизнь, к которой с годами развилась сильная привычка, не разжимала своих пьянящих объятий. В тяжких раздумьях он уселся на табурет, накинул лямку баяна на голое костлявое плечо и, склонив голову на бок, жалобно затянул: «Бродяга, судьбу проклиная, тащился с сумой на плечах...»
В этот момент Марьванна окончательно проснулась, села на кровати и рассерженно шаря босой ногой в поиске тапки, прошипела: «Ты у меня не только запоёшь, ты у меня еще и попляшешь, Харёк скрипучий!»
Утром она отнесла в милицию заявление, в котором подробно описала «страшный грохот и дикие вопли», издаваемые Харьком, с просьбой навести порядок и утихомирить взбесившегося соседа. И уже к обеду, когда только-только продравший глаза после ночного Гала-концерта Михалыч собрался позавтракать чёрствой горбушкой и банкой пива, участковый Егор Петрович Огневой уже звонил в его, оббитую драным дермантином дверь.
 Привет, Михалыч. Нарушаем?
 Здорово, Петрович. А я то чо?
 Вот документ, - граждане пишут, что у тебя тут притон.
 При чём? - не расслышал Михалыч.
 Притон говорю. Бляди, оружие, наркотики.
 Раскудрит-тя! - обрадовался Михалыч, - где?
 Это я тебя спрашиваю: где? - сдвинул брови участковый, внимательно оглядев обветшалые шестнадцать квадратных метров и не обнаружив ничего интересного.
 Чо-та не пойму, - почесал за ухом Харёк.
 Ладно, вот тут распишись и я пошел, - ткнул толстым пальцем Петрович. - И имей в виду, я тебя взял под строгий контроль, скоро нагряну с проверкой.
 Да заходи, когда хошь, - пожал ему руку хозяин.
После визита участкового Михалыч перешёл к водным процедурам. Смешно морщась, он поскреб подбородок тупым станком, сбрызнул ладони вонючим зелёным одеколоном и похлопав себя по впалым щекам, строго посмотрел в рябое от усохших каплей зеркало. «Ну, я пошел», - предупредил он свое отражение.
Марьванна, ползая на коленях и тяжело дыша, тёрла под кроватью пол, когда дважды звякнул звонок.
 Кого там черти носят? - проворчала хозяйка, - Витя, ты? Зачем пришёл? - открыв дверь застыла она в растерянности.
 Поговорить надо, пусти.
 Ну надо, так надо, - Марьванна отступила вглубь коридора.
Харёк важно прошел по мокрому еще полу, вынул из-за пазухи любовно запелёнутый в муниципальную газету сверток и торжественно поставил его на стол.
 Чего это? - покосилась хозяйка, всё ещё держа половую тряпку в руке.
 Поговорим о жизни, Маш?
 Какой ещё жизни? - подозрительно прищурилась Марьванна.
 Нашей, - выдохнул Харёк, - совместной.
 Ага, - Марьванна вдруг вспомнила про заявление, - ну раз ты сам пришёл...
 Пришёл. Стаканы давай.
И откинувшись на стуле, довольный мирным началом, Михалыч начал перечислять свои требования:
 Во-первых, я люблю блины. Во-вторых баян.
 Во-первых, пить будешь у себя, - хозяйка схватила со стола аляпистый от рекламы сверток и сунула его обратно Михалычу. - Во-вторых, чтобы ночью как мышь сидел!
 А как же ЭТО? Я же ещё того, - приласкать могу!
 Приласкать? - нервно хохотнула Марьванна. Ну я тебя сама щас так приласкаю, - и давай выбивать грязной тряпкой дурь из обнаглевшего в конец соседа.
Михалыч выскочил уязвленный в лучших своих чувствах, и помчался во двор. А Марьванна, защёлкнув дверь, продолжила машинально тереть пол, но вдруг зашлась от хохота, бросила тряпку в ведро, расплескав мутную водицу, и громко, в голос разрыдалась.
Под липкой мужички лениво раскладывали засаленную колоду карт. Освобождённая от газеты бутыль Михалыча обрадовала и оживила дворовую компанию. Перескакивая с одного на другое, то ругая, то хваля Скалопендру, Харёк переврал весь разговор так, что к концу бутылки запутался сам. Отхлебывая по кругу из длинного горлышка, слушатели крякали, краснели, хрустели ржаными сухариками и добродушно подтрунивали над соседом.
 Факт остается фактом, - подытожил Юрич, подняв толстый красный палец вверх, - лупит, значит любит.
 Точно! - согласились тепленькие товарищи. - Примета верная!
И шаткой походкой, как будто штормило балла на три-четыре, Михалыч направился к дому.
 Маш-ша, эт йя, — скрючившись и припадая губами к узкой щели замка, шептал он, - приш-шл ис-спл-нть сп-пруж-с-ский длг!
Дверь распахнулась и пухлая рука с семейкой рыжих родинок протянула ему помойное ведро. Михалыч кисло сморщился, качнулся и упал за порог.
Очнулся он утром, на диване среди вороха ситцевых мелких цветочков. Тюль легонько шевелилась от ветерка, пышный женский силуэт на фоне окна расчесывал волосы. У Михалыча радостно защекотало в щуплой груди, - после всех тревог жизнь поворачивалась к нему приятной полнотой и уютом.
 Завтракать будешь? - тихо, не оборачиваясь на шорох одеяла, спросила Марьванна.
 Маш-ша... - сглотнув от волнения, только и смог выговорить он.
Пока Михалыч поглощал яичницу, Марьванна налила стакан рассолу и сидя напротив, все смотрела как сухие узловатые пальцы соседа проворно ныряют в банку за огурчиками. Плотно набив щеку, от чего та оттопырилась, как карман, он похрустывал зелеными пуплятами и мычал от удовольствия. Налюбовавшись холостяцким аппетитом Михалыча, Марьванна смахнула в ладонь крошки со стола, накрыла конфетницу ажурной салфеткой и объявила так буднично, как расписание в общаге, где раньше работала комендантом: «Обед в три, ужин в девять. Трусы, носки стирать будешь сам». И, немного посверлив серым взглядом из-под белесых ресниц нежданно свалившегося с верхнего этажа мужа, словно прицениваясь, строго добавила: «Еще раз надерёшься в жупель, - валяйся в коридоре, домой не пущу». Михалыч, не до конца еще веря в своё новое семейное счастье, часто закивал, а когда Марьванна не торопясь выплыла из кухни, похлопал себя по груди и коленям, как делают танцовщики ансамбля Моисеева, и весело выругался.
Уже через месяц Харёк вышагивал по двору вразвалочку, сытый и довольный, как прикормленный кот. Новая жизнь нравилась ему куда больше, чем холостяцкая. «Во-первых, - жрачка, во-вторых — эт самое, тесное-телесное. Где не щипанёшь — везде мягко!» - хвастал он перед мужиками. Да и Марьвана как-то приосанилась, будто омолодилась, и на посвежевшем веснушчатом лице поигрывала легкой улыбкой. Жилсовет по-началу не поверивший в скоропостижное замужество бывших противников, вволю поязвив, смирился с новым положением товарки. «От ненависти до любви один этаж», — подтрунивали они над очередной стадией соседских отношений.
Дни проходили на удивление мирно. Между домашними хлопотами Марьиванна смотрела кулинарные каналы, сериалы по второму Первому, читала бесплатные газеты, а когда становилось совсем скучно, звонила ругаться в ЖЭУ. Михалыч любил футбол, «ужасти» на НТВ, концерты художественной самодеятельности и переговаривался с дикторами новостей, вспоминая их ближайших родственников. Молодая супруга морщила носик и разделяя постель, проводить совместный досуг отказывалась, так что смотреть телек Михалыч уходил к себе, но сразу возвращался, учуяв вкусные запахи готового ужина. А если Марьванна указывала аккуратно подстриженным ноготком на грязные подтеки в уютной кухоньке, и припоминала мужу недавний Потоп, то он не поддавался и отвечал: «А ты, Ядрёна Матрёна, чуть дом не спалила!» Когда же Михалыч по привычке начинал дымить в квартире, как пасечник на пчел, Марьванна выгоняла старого куряку на балкон. Так они и переругивались: журчащее бормотание Марьванны утопало в прохладной глубине комнаты, а в ответ на весь двор неслось хриплое «раскудрит-тя!»
«Молодожёны милуются», — не без зависти похихикивал Жилсовет.
Но вот настал день выдачи пенсии. Марьванна как обычно караулила почтальоншу дома. Михалыч напротив, поджидал ее во дворе, - очень уж ему не терпелось купить «Русской» беленькой и обмыть удачную женитьбу. Да и сложившуюся традицию с пенсии брать пузырь и давать сольник на баяне нарушать не хотелось. Получив свои денежки Михалыч ломанулся в «Избушку», где встретил еще парочку обналиченных почтальоншей мужиков. Настроение у всех было приподнятое, скинулись на две бутылки и соленые сухарики. Только расселись под липкой, как Марьванна с балкона замахала рукой, словно подгребая к себе по воздуху Михалыча. Супруг заторопился, схватил одну бутыль и машинально сунул в подмышку, - чтобы без него все не выпили. Успев на лестнице втихаря сделать пару глоточков, он явился домой, источая крепкий спиртной дух и улыбнулся, сверкнув дыркой недостающего зуба. Под летней курткой грела ему душу початая бутыль. Марьванна в присутствии почтальонши потребовала денег на хозяйство, Михалыч неудачно шутил, но женушка взяла его за шкирятник и тряхнула так, что бутылка выпала и, как в замедленном нехорошем сне, хлопнулась об пол. Из глубокой голубой раны полилась «Русская» беленькая. Михалыч попытался спасти водку, схватив родимую за горлышко, но острый край впился ему в ладонь и ярким фонтанчиком брызнула кровь. Михалыч поднял кровящую руку вверх, не умея правильно пережать артерию.
- Убила? Погубила? - неуверенно произнес он, не мигая уставившись на красную струйку.
Почтальонша впала в ступор, а Марьванна, мелко крестясь, убежала шуршать в аптечке в поисках йода. И тут позвонили в дверь. Быстро подскочив и распахнув её, Михалыч радостно заматерился. На пороге стоял участковый Огневой. Потряхивая перед носом блюстителя порядка окровавленной кистью, как шаман куриной лапкой, одуревший Михалыч прыгал и визжал: «Убила! -мать-тя-перемать! Погубила! - раскудрит-тя!» И только «фирменный», годами отработанный удар в челюсть успокоил Михалыча на время, нужное для оказания первой медицинской помощи.
Очнувшись с перебинтованной рукой и тупой болью в затылке, Михалыч сел на диване и хотел было дать показания, но обнаружилось, что он ничего не помнит. Задав несколько формальных вопросов, Огневой сложил в потёртый планшет свои бумажки и довольно крякнул: «Ну и чудненько: нет потерпевшего — нет преступления». Марьванна переглянулась с испуганной почтальоншей и обрадовавшись, позвала всех пить чай с вареньем.
Укладываясь спать, Михалыч спросил у задремавшей было супруги:
- Ма-аш, а где моя пенсия?
- А я знаю? Где пил, там и ищи! - и недолго помолчав, добавила: Половину ты мне отдал, на хозяйство, а остальное забрал, когда за водкой пошел, - незаметно краснела в темноте супруга.
- Ну, дела... - посетовал Михалыч, перевернулся на другой бок и тут все вспомнил! «Избушку», мужиков, тепленькую пенсию, манящую руку Марьванны, предательницу-почтальоншу и разбитую, истекающую на полу бутылку. Михалыч подскочил на постели и выпустил такой богатый чувствами поток брани, состоящий всего из нескольких корней слов, что Марьванне захотелось это записать, чтобы назавтра прочесть Жилсовету. И не выдержав отчаянной словесной атаки, она сползла с кровати, открыла дверцу шкафа и вытащила из-под стопки глаженного белья туго зажатые большой скрепкой казначейские госзнаки.
- Вот, — сунула она Михалычу под нос, — приберегла, пока все не пропил!
- Ах, ты... Скало-пендра!
- Па-ашёл вон, Харёк несчастный, - разозлилась Марьванна.
Михалыч выскочил как был, в трусах и майке, зажав одной рукой деньги, другой ключи, пролетел этаж и оказался у себя дома. Зная, чем досадить вероломной супруге, он схватил пискнувший от неожиданности баян и принялся за старое. Играть забинтованной рукой было неудобно, пальцы то и дело спотыкались, от чего инструмент истерично взвизгивал или бубнил, путая мелодию, но Михалыча это только подстегивало. Он дважды проорал весь веселенький репертуар от «Коробейника» до похабных частушек, и сдувшись под конец, уставясь на караван муравьев, переходивших пустыню затертого линолеума наискосок, от трубы до щели в плинтусе, уныло затянул: «Позарастали стёжки-дорожки, где проходили милые ножки...» Так закончился месяц и один день его супружеской жизни.
Поутру Михалыч нашел под своей дверью ворох одежды, забытой впопыхах бегства из семейной жизни назад, в холостяцкую. Он хотел привычно выругаться, разбирая завал и запутавшись в брючинах, но голос вдруг треснул, и слова застряли в осипшем горле.
Усевшись под липкой в ожидании старых приятелей, Михалыч то и дело поглядывал на глухо зашторенные окна Марьванны и уязвлено хмыкнув, отворачивался.
- Ну, как оно? - спросил обо всем сразу подоспевший Юрич.
- Выперла, — честно признался Михалыч.
- Тю! — посочувствовал приятель.
Стало ясно, что без поллитры не обойтись, и обшаря пустые карманы, Михалыч метнулся домой, к забытой на кухонном столе пенсии. Спешно вылетая из подъезда, в дверях он столкнулся с бывшей супругой. Михалыч ухмыльнулся, признав знакомое помойное ведро, склонил голову, и пряча немой укор в глазах, ловко проскользнул между пышногрудой Марьванной и распахнутой на свободу дверью.
Марьванна обернулась, хотела как раньше плюнуть ему в сутулую спину, но передумала: «Потоп, пожар и медовый месяц пережили... Мало ли в жизни ещё как повернется? Все- таки не чужие люди, - соседи».

11.09.2012
 
Литературный форум » Архивы конкурсов » Международный творческий фестиваль "СОЮЗНИКИ" » Проза » Клара Калашникова
  • Страница 1 из 1
  • 1
Поиск:
© Все права защищены 2018. Союз писателей - академия литературного успеха, .
Раздача наград