029 Татьяна Шипошина Москва - Литературный форум
Новые сообщения · Участники · Правила форума · Поиск · RSS
Страница 1 из 11
Литературный форум » Архивы конкурсов » Архив различных конкурсов » Православный причал » 029 Татьяна Шипошина Москва (проза и стихи)
029 Татьяна Шипошина Москва
Софья Леваневская (sofia)Дата: Понедельник, 26.12.2016, 07:56 | Сообщение # 1
Постоянный участник
Группа: Администраторы
Сообщений: 139
Награды: 0
Репутация: 0
Статус:
***
Пусть я внутри,
Пусть я снаружи,
В весенний дождь, и в летний зной –
Но храм стоит,
священник служит,
В кровь обращается вино.

Как долго мне сопротивляться,
Стремиться вдаль, судьбу творить…
Но горько – лгать и притворяться,
И трудно – правду говорить.

И как дорога не закружит,
Но знает сердце, всё равно –
Что храм стоит,
священник служит,
В кровь обращается вино.


Чернево


Кресты.
Сугробы старого погоста.
Церквушка малая, следы чужих шагов...
Так сложно жить.
А вот уйти – так просто!
И лечь сюда, под белизну снегов.

Лежать под белоснежным покрывалом
Весь свой посмертный, данный Богом век.
Исчезнуть – в ожидании начала.
А сверху будет снег.
И снег. И снег.

О души пращуров!
Я вам родня по Богу,
По всем крестам, стоящим в полный рост…
По бесконечности. По ледяной дороге,
Ведущей на заснеженный погост.

***
Рядового солдата, призыва последнего –
Ты помилуй мя, Боже, на этой войне.
В этом тесном окопе, у края переднего,
Как же больно и трудно воюется мне.

Знаю: рать твоя, Боже, в колонны построена,
Там великих стратегов сияющий блеск,
Там сокрытое взорам небесное воинство!
Здесь я, видишь, один – первогодок небес.

Рядового солдата, призыва последнего –
Когда будет победа, победа и Суд,
Ты помилуй мя, Боже, почти убиенного,
В том обозе для битых,
где меня провезут.

Дары
Однажды – раскроешь объятья
И примешь Господни дары.
Все примешь – от тайны зачатья
До мудрости зрелой поры.

Весь опыт душевного жара…
Но будет высокой цена,
Чтоб сладостью главного дара
Тебе насладится сполна.

Распятье мученьем и болью
Как милость, ты примешь светло.
Ты примешь Свободную волю
Терновым венцом на чело.

Троица

Чем ближе к алтарю, тем воздух горячей,
Трудней стоять, трудней перекреститься.
Здесь лики всех святых, а рядом – наши лица
За тонким светом пламени свечей.

Здесь мы – единый дух, здесь мы – один народ
В таинственном апостольском служенье,

И ощутимо благодать сойдет
На наши плечи,
и платки,
и прегрешенья.

***
Автострада, автострада,
Ежедневная страда,
То ли – Божия награда.
То ль – бегущая беда.

Видишь – в суете движенья,
В свете фар, в шуршанье шин –
Зрит Господь перемещенья
И внутри, и вне души.

Все сомнения да битвы!
Еле в сумерках видны
Чуть промолвленной молитвы
Габаритные огни.

Поездка в Оптину пустынь

На подходе, на грани, на стыке,
В мире сущее тем отразив,
У подножья стены монастырской
Трое пьяных валялись в грязи.

Я крестилась – не торопилась,
Проходя мимо них прямиком.
Подала ли?
Иль так, откупилась…
Откупилась одним пятаком.

А потом я послушала сплетни
Про грехи в монастырских рядах,
А потом я стояла последней
В длинной очереди – туда,

На ночное исповеданье.
Там выплёскивались грехи,
Там выплакивались страданья
И взлетала епитрахиль.

А потом, среди древних строений,
Я шагала, светла и легка:
От крестов, от молитвы, от пенья,
Или, может, от пятака.

Я давно возвратилась. Однако,
Всё взывают в душе голоса
С той вечерни, где сорок монахов
Славословят в ночи небеса,

Где слагаются в благословенье
Надо мной восковые персты,
И где звёзды, в молитвенном бденье –
Опускаются на кресты.


Покров (песня)


Чудо летящее, чудо скользящее,
Первого снега прозрачный покров,
Скроет судьбу твою, вдаль уходящую
И от укоров, и от воров.

Лампы настольные, белые скатерти,
Долгое эхо родных голосов…
Образ живой Покрова Богоматери
В строгом окладе прозрачных лесов.

Вспомнишь ли что, иль уверуешь заново,
Может быть, просто, на самом на краю –
Словно любовью, снежинки незваные
Вдруг, да укроют и душу твою.

Хочешь, не хочешь – слеза наворотится…
Что ещё надо ей, этой судьбе?
Матушка, Матушка сын твой воротится,
Блудный твой сын возвратится к тебе.

Бутовский полигон

В белом поле белый снег и белый храм,
От мороза стынет колокол с утра.
Будто Ангельским пером,
Снег покроет ров за рвом –
Это Бутово – протянет руки к вам.

Тишина здесь, тишина здесь, тишина.
Здесь душа любая напросвет видна…
Что забыла ты, душа,
Утром по снегу спеша?
То ли память тебя гонит, то ль вина.

Отворились, отворились ворота –
Ни вороны, ни лисицы, ни крота…
Убиенные лежат
Тут сестра твоя, и брат –
Не сорвавшие нательного креста.

Боже, Боже, как же короток мой век!
Дай Ты, Боже, мне упасть на этот снег,
Дай мне сжать его в горсти,
И молитву вознести…
И губами прикоснуться к вышине.

И не снегом ты единым, Русь, чиста,
А одеждами распятого Христа…
Полигонами в лесах,
Да святыми в образах,
Да молитвами в обветренных устах…

Радость моя
(песня)


Тихо-тихо над прудом,
Лишь играют рыбки.
Здесь мой труд и здесь мой дом,
Беды да ошибки –
Радость моя, Радость моя.

Тихо-тихо над прудом,
А душа всё рвётся.
Плачет, стонет, а потом
Над собой смеётся –
Радость моя, Радость моя.

Тихо-тихо над прудом
Небо наклонилось.
Дай подумаю о том,
Чтоб душа смирилась –
Радость моя, Радость моя.

Тихо-тихо над прудом,
Тихо и над лесом.
Дай подумаю о том,
Что Христос Воскресе –
Радость моя, Радость моя.

Тихо голову склоня,
Во небесной схиме,
Смотрит с неба на меня
Отче Серафиме –
Радость моя,
Радость моя.

Дождь.
По пустой своей дороге
Быстрым шагом продвигаюсь,
Да смотрю, смотрю на небо:
– Прогони Ты, Боже, тучу!
Задержи Ты, тучу, Боже!
Вишь, дорога как пустынна:
Нет ни деревца, ни дома;
Я же вымокну до нитки!
Задержи! Тебе ж не трудно!
Метров сотня до навеса;
Добегу, а там – пусть хлещет
Дождь, задуманный Тобою,
Пусть хоть с громом, пусть хоть с градом…
Извини…
Ну что ж…
Не надо, так не надо.
Воля Божья,
Чтоб я вымокла до нитки
На последних этих метрах.
Так решил Ты, а молитва
Знать, слаба моя.
Ну, что же…
Слава Богу, нынче лето!
Ишь, как славно поливает
На траву и на деревья!
Вся намокла…

Отрывок из повести «Иерусалимское пение»


Повесть о слепом молодом человеке. О чуде обретения веры и прозрения.


***
Всё-таки оно не давало мне покоя, это Иерусалимское пение. В воскресенье я потопал к церкви сам, потихоньку, ощупывая дорогу палкой, найденной во дворе.

***
Настя ждала меня на подходе. С дочерью.
- Машка, познакомься, это дядя Саша.
- Здрасьте... – произнёс детский голос.
- Здравствуй, Маша. А сколько же тебе лет? – спросил я
- Шесть мне лет. Я уже в школу скоро пойду, на этот год. Мне мама портфель купит, и пенал купит, и тетрадки, и карандаши. И туфли новые мне мама купила. Смотри, какие туфли! Смотри, какие красненькие!
- Перестань приставать! – одёрнула дочь Настя.
- Да ладно, - сказал я. – Ты ей лучше сразу скажи, что дядя Саша не видит, и всем легче станет.
- А что, дядя Саша, ты, правда, не видишь?
Тут я слегка споткнулся о маленькую Машку. Это она забежала вперёд, чтобы посмотреть на меня.
- Не вижу.
- Совсем-совсем?
- Совсем.
- А как это?
- Так.
- А очки тебе зачем?
- Так... Чтобы никто не заглядывал в глаза, которые не видят.
- Дядя Саша, а ты красивый такой... и волосы у тебя... с хвостиком...
- Осторожно, ступеньки уже, - остановила дочь Настя. – Маша, перекрестись, и не болтай.
Я тоже перекрестился и мы поднялись по ступенькам.
- Будем сегодня вечерню петь, - Настя зашуршала бумагами.
- Давай.
Тут раздался грохот. Свалилось что-то металлическое.
- Маша!
Маша ревела. Плакала.
- Ты как это ухитрилась подсвечник свалить? Такой огромный!
Видимо, Машка свалила церковный подсвечник.
- А я... – всхлипывала Машка, - я, как дядя Саша...
- Что?
- Я, я... я глаза закрыла... совсем-совсем, чтобы ничего видно не было...
Ах ты, душа живая!
- Ладно, Машенька, не плачь, - успокаивала её Настя. – Не плачь, я подсвечник подниму. Ты не ушиблась?
- Нет, - всхлипывала Машка. – Дядя Саша, а как ты... ходишь?
- Я привык. Научился.
- А... А ты к доктору ходил?
- Ходил.
- И он тебя не вылечил?
- Нет.
- А почему?
- А у меня болезнь такая... неизлечимая. Я слепой.
- Слепой...
Маша замолчала. Казалось, было слышно, как она думает.
- А ты Богу молись, Машка, - подсказала дочери Настя. – Только Бог может – слепому зрение вернуть.
По крайней мере, человеку предложили действие, а не бездействие и сожаление, и Машка воспрянула.
- Буду молиться Богу, - сказала она.
- Что, прямо сейчас? – спросил я.
- Конечно! – ответило мне это непонятное существо. – Вы можете петь. Вы мне не мешаете.
В голосе Машки не было и намёка на слёзы и сомнения.
- Боже мой! – только и мог произнести я
Мы пели вечернюю службу. Мне надо было повторять фразу несколько раз, чтобы я мог запомнить слова.
- Если бы ты мог читать с листа, мы могли бы, через несколько дней, уже петь и на службе. Ты – такой способный ученик, что мне скоро нечему будет тебя учить.
Да, у нас получалось.
- Как вы красиво поёте, - подошла к нам Машка, через некоторое время.
- Не мешай! – сказала Настя.
- Да пусть подпевает. Хочешь, Маша?
- Хочу, но у меня не получается.
- А я тебя научу. Ты пой про себя, а как будто вслух. Когда споёшь внутри себя пару раз, потом и вслух споёшь. Попробуй.
Машка подбежала снова через минут пять, и стала теребить меня за рукав:
- Булькает! Булькает!
- Что булькает?
- Песня там, внутри, булькает!
Мы смеялись, только не очень громко. Всё-таки, мы находились в церкви!
- Значит, завтра запоёшь, - сказал я. – Если сегодня булькает, значит, завтра зазвучит!
Только когда Машка успокоилась, я подумал... что это и со мной происходит. Точно так же, как с маленькой Машкой.
Булькает, что-то булькает.
Только я взрослый, и мне трудно говорить правду. Даже – самому себе. Даже – Богу, которого нельзя обмануть.
- Кассету забери, Саша, - сказала Настя. – Всё, нам заканчивать пора. Уже наши подходят. Ты останешься, на повечерие-то?
Я остался.
Сидел, слушал. Людей в храме – почти не было. Эхо звенело…
Когда мы расходились, в воздухе уже ощутимо разливались ночные весенние ароматы. Настя с маленькой Машей провожали меня. И я спросил:
- Настя, а ведь людей-то – совсем мало на службе было. Для кого же вы там... читали?
- Как – для кого? Это же – Богослужение, понимаешь? Служение человека – Богу. Сначала – Богу, а потом уже – служение. Служили бы, даже если бы никто не пришёл.
- Правда ли? Ты именно так и чувствуешь?
- Чудной ты, Саша. Тут мои чувства – ни при чём. Богослужение – оно выше моих личных чувств.
Я решил, что лучше промолчать. Я не встречался ещё с чем-либо, что было бы выше для меня, чем мои личные чувства.
Что было бы значительнее таких единственных и таких неповторимых, таких моих, и таких личных чувств.

***

В пятницу, и в субботу я пел дома, не переставая. Я пел за кассетой, я пел вместе с кассетой, и без кассеты.
Мы Настей встретились только в воскресенье, после воскресной службы, на которую я пришёл с опозданием.
Народ разошёлся. Мы с Настей остались в церкви одни.
- Машка-то... – сказала мне Настя. – Уже три дня за тебя молится. Чтобы Бог тебе разрешил видеть.
- Да... Дитя – есть дитя. А ты тоже веришь, что могут случаться чудеса? – спросил я.
Настя молчала. Я решил продолжить.
- Я что-то не встречал чудес. Уж как мать моя за меня молилась! Да разве только моя мать, и только за меня? Неужто ты веришь так, как Машка?
- Я? Я – верю, - отозвалась Настя. - Может, и не так, как Машка. Сказал же Христос: «Если не будете, как дети, так не сможете войти в Царство Небесное». Так что, до Машкиных высот мне далеко. Но я верю, как могу
- На чём же держится твоя вера?
- Вера – она и есть вера. Верю, что всё у Бога есть, всё, что надо для нас. И слепому – зрение, и безногому – нога, и бедному – богатство. Мы только таковы, что не можем это в себя принять. В нас нет места чуду. Мы – не можем его вместить. А, не вмещая – злимся, когда другие говорят нам о чудесах.
- Что-то я не очень тебя понял.
- А ты Евангелие читал? Хоть немного?
- У меня в Москве осталось Евангелие. Для слепых, по Брайлю. Когда-то мама доставала мне, за довольно большие деньги. Я даже не помню точно, где оно лежит. Там, конечно, что-то есть про то, как слепые прозревают. И даже мертвые оживают. Но, извини, это было давно, и неправда.
Настя ответила:
- Те, кто говорит, что это неправда, были и тогда, когда Иисус творил чудеса... прямо у них на глазах. Потому, что правда – она внутри... от этого зависит твоя вера. Ты извини, я, может, плохо объясняю. Тебе надо с батюшкой нашим поговорить.
- Ты – хорошо объясняешь. Это я – тупой. Тупой, и слепой.
- Не надо. Хочешь, я прочту тебе... Из Иоанна. То место, где говориться об исцелении слепого?
- Даже не знаю. Нет, не надо. Разве ты... ты... не боишься разбудить во мне желание чуда? Ты не боишься, что если чудо не сбудется, это отбросит меня... в ещё большую тьму? Ты выбьешь меня из равновесия, и оставишь меня наедине с моей темнотой?
Молчание возникло между нами. Действительно, всё было слишком быстро, и слишком хорошо.
- Не грусти, Настя. Давай петь, - сказал я, и притронулся к её руке. – Не думай только, ради Бога, что ты в чём-то виновата.
- А я, как раз, только что об этом подумала!
Мы посмеялись, и приступили к пению.
У нас получалось!
Когда мы закончили очередной фрагмент, я почувствовал чьи-то руки на своих плечах.
- Здравствуйте, батюшка, - прозвучал голос Насти. – Благословите.
Я тоже поднялся, и сложил руки так, как надо.
- Хорошо, очень хорошо, – сказал батюшка. - Ты, Саша, огромным талантом обладаешь. Такой голос, и такая способность к обучению!
- Он мог бы уже петь, батюшка.
- Просто так – да, мог бы. Но, чтобы в храме петь... Ты, Саша, когда исповедовался? Причащался когда?
- Лет в десять.
- Ты бы подумал... подготовился бы, да исповедовался в субботу следующую. Вот, Попостись недельку, и приходи. Потому что так просто петь – это одно, а во время Богослужения – это совсем другое.
- А как это... подготовиться?
- Ну... давай, приходи в среду, после литургии и мы посидим с тобой. Если хочешь, конечно. Мясного, и молочного не ешь.
- Я...
- Подумай. Я тебя – не неволю.
- Не знаю.
Что я мог ещё ответить? Я, действительно, не знал.

***
Я не знал. Я не знал, как мне быть, и что мне делать.
Я вошёл в свой дом и свалился на кровать, не раздеваясь.
Есть мне не хотелось.
Я ощущал в себе... Я даже не мог бы точно это определить... Что-то властно звало меня, влекло. Мне хотелось в этот храм, мне хотелось бежать к этому батюшке прямо сейчас, не дожидаясь среды.
Но, чем больше мне хотелось туда бежать, тем большее сопротивление я ощущал в себе. Меня почти физически ломало, меня форменным образом разрывало пополам.
Одно я понял чётко, и понял сразу. Я понял, что если я пойду на этот властный зов, то я могу пойти на него только весь, и только целиком.
Ничего не останется во мне от ресторанного лабуха Сани. Я чувствовал, что происходящее задевает меня очень глубоко, по самой сердцевине.
Я это чувствовал, и мне становилось страшно. Мне... как бы надо было расстаться с самим собой.
Мне было страшно, как...
Я вспомнил, как обжёг в детстве руку. Ожог был небольшим по площади, но глубоким. Хирург, на первой перевязке, не предупредил меня, и дёрнул присохшую повязку неожиданно.
Как я кричал! Как я не хотел идти на следующую перевязку! Я забился под кровать и меня доставали оттуда. Потом меня держали, а я бился, бился...
Я кричал от боли, но ещё сильнее я кричал от бессилия и унижения.
Мне и сейчас еще больно, когда я вспоминаю свой ожог.
Мне так же страшно, как тогда. Я бы забился куда-нибудь, если бы мог.
Мне будет больно, я это знаю, я это чувствую. Но эту, теперешнюю боль – я должен буду принять добровольно.
Нет во мне уверенности, что после боли наступит облегчение.
Пение! Я встал, подошёл к столу и нажал на клавишу магнитофона. Мой дом наполнился Иерусалимским пением. Звучал стройный хор мужских голосов. Монахов, сказала Настя.
Я снова упал на кровать.
Это был хор, состоящий из мужчин, которые приняли решение. Они перешагнули тот барьер, перед которым я стою. Они пели так, как будто были причастны некой Тайне.
Они пели, и своим пением как бы звали меня: «Приди! Ведь ты – один из нас! Твой голос должен звучать в нашем хоре! Неужели ты не понял этого, до сих пор?»
Кассета звучала, и я уже почти принял решение.
Пойду!
Но кассета закончилась и я снова погрузился в сомнения. В сознании появилась Тася, какой она была в наши лучшие дни. Это было мучительно!
Бросила слепого, бросила!
Всё потому, что я слепой. Увечный, неполноценный инвалид!
Все мои, глубоко сокровенные, все лежащие на дне души и вечно скрываемые «слепые» обиды вдруг всплыли и стали скалить на меня свои гнилые зубы.
Это происходило как бы помимо моей воли. Однако, боль от них была моя, живая, рвущая меня на части.
Боль похлеще, чем от ожога.
Почему? Почему я? Почему со мной так жестоко поступила судьба?
Не судьба, а Бог! Бог!
Вот, кто виноват!
Если всё от Бога, значит, и слепой я – тоже от Него? А я в церковь собираюсь! Петь Ему! Богослужение! Да за что же я буду Ему служить, если Он со мной - так?
Я завыл.
Я заметался по кровати, потом вскочил.
Пение! Приманка для дураков! Я выброшу эту кассету, я сломаю её! Я забуду, что слышал это пение!
Всё, завтра же вернусь в Москву, буду жить у Васьки и вернусь в свой ресторан. Буду жить, как жил!
Я метался по комнате до тех пор, пока не стукнулся головой об угол шкафа.
Ух! Я аж присел от боли и сполз на пол, по боковой спинке шкафа. А потом я так и остался сидеть, и сидел, пока не заскрипели ступеньки.
В этот момент я как раз думал о том, что, пожалуй, не в церковь в среду, и не к Ваське завтра, а верёвку, и кусок мыла, но сегодня.
Но меня прервали.
- Саша! Ты дома?
Это была баба Поля. «Чёрт тебя принёс», - подумал я.
- Дома.
У меня не было сил подняться.
Щелкнул выключатель.
Моя же тьма – не поколебалась.

***
- Ты чего это на полу сидишь?
- Иголку потерял.
- Ты шутишь?
- Отнюдь.
- Саша, ты не пьяный?
- Нет.
- А ты того... не балуешься ничем?
- Косячок бы – не помешал.
- Саша, не надо. Я тебе молока принесла.
- Спасибо. Поставь на стол. Нажми там на кнопку, в магнитофоне. Нет, не на эту. Это перемотка. Всё, спасибо. Только тише сделай.
Я поднялся и сел за стол.
- А ты почему одна живёшь, баба Поля? – я не ожидал от себя этого вопроса. Меньше всего на свете мне хотелось, сейчас, слушать откровения бабы Поли.
- А ты хочешь это узнать? – догадалась Поля.
Я промолчал.
- Всё очень просто, - вздохнула баба Поля. – У меня все умерли. И муж, и сын, и дочь. И сестра.
Оказывается, баба Поля могла быть немногословной.
Пение потихоньку звучало с кассеты, Я начал оттаивать.
- Расскажи, - попросил я бабу Полю.
- То-то. А то, я прям подумала, что ты – самый несчастный человек на свете. А это, милый мой, никто не измеряет, и измерить не может. Значит, не так уж ты и слаб, раз у тебя такая ноша.
- С удовольствием отдал бы кому-нибудь половину.
- А уж это, милый мой, не в нашей власти. Скрипим, а несём сами.
- Так расскажи, баба Поля, как у тебя...
- Да что тут рассказывать. Душу бередить. Муж с сыном – в автомобильной аварии, уж пятнадцать лет тому назад. Потом сестра, от рака. А потом дочь. Вышла замуж, забеременела. И умерла от лейкоза. Не спасли. Я и сейчас эту раковую больницу во сне вижу. Царство им всем Небесное. Тогда я и верующей стала.
- Так как же ты верующей стала, когда Бог у тебя всех забрал?
- Знаешь, как говорят: «Бог дал, Бог и взял». Может, были их души – чище моей. А мне надо ещё по земле походить, да их поминать. Да грехи свои замаливать. А, может, я здесь ещё для чего пригожусь. Тебе вот, молока принести.
- Неужели – не обидно тебе?
- А на обиженных – воду возят. Слыхал? Самое это наипервейшее дело – обидеться на Бога! Не смеши меня! Это всё равно, как если бы ты обиделся на снег, или на дождь. Бог ведь знает то, чего мы не знаем. Вот и весь сказ.
- И что, ты даже не плакала?
- И плакала, и выла, и по земле покатом каталась. И руки бы на себя могла наложить. Смертный грех.
- Чем же он смертный?
- Гордыней. Я, мол, такая гордая, что Божью волю принять не могу. И, поэтому, пойду и на убийство. Хоть и саму себя, а всё равно – убийство.
- Слышь, баба Поля, - сказал я. – Ты молоко своё забери.
Я сказал! Сказал! Зачем?
Дыхание сбилось. Я же ещё ничего не решил! Но ведь сказал! Зачем?
- Почему это? – удивилась баба Поля. – Свежее молоко, вечером подоила.
- Де нет, не потому, что молоко плохое. Не поэтому. Я... я поститься буду.
- Вот как... Ну что ж, напьёмся с тобой после Пасхи. Так ты решил, значит.
- Решил, или не решил... сам себе не верю…
- Ничего. Бог всё видит, и выведет тебя, как надо.
- Неужто Бог не слепой?
- Это мы слепые, как котята новорожденные. Ничего не знаем, ничего не видим. Что, когда, зачем да почему, нам неведомо. На то она и Божья воля, что Бог – не слепой.
- Не слепой. Это я – слепой.
- Храни тебя Бог, сынок. Справишься. Твоё время пришло. Ты погоди, я там каши гречневой наварила. Сейчас принесу.
Она заскрипела ступеньками. Кассета с Иерусалимским пением закончилась. Я перевернул её на другую сторону.
 
Михаил (mixail)Дата: Четверг, 29.12.2016, 18:19 | Сообщение # 2
Долгожитель форума
Группа: Администраторы
Сообщений: 5001
Награды: 65
Репутация: 124
Статус:
Чу | до || ле | тя || ще | е, | чу || до | сколь | зя || ще | е, 12 0 ------------
Пер | во || го | сне | га || проз | рач | ный || пок | ров, | | 10 0 ----------
Скро | ет || судь | бу || тво | ю, | вдаль || у | хо | дя || щу | ю 12 0 ------------
И | от || у | ко | ров, || и | от | во || ров. | | | 9 0 ---------
...
Лам | пы || нас | толь || ны | е, | бе || лы | е | ска || тер | ти, 12 0 ------------
Дол | го || е | э | хо || род | ных | го || ло | сов… | | 10 0 ----------
Об | раз || жи | вой || Пок | ро | ва || Бо | го | ма || те | ри 12 0 ------------
В стро | гом || ок | ла | де || проз | рач | ных || ле | сов. | | 10 0 ----------
...
Вспом | нишь || ли | что, || иль | у | ве || ру | ешь | за || но | во, 12 0 ------------
Мо | жет || быть, | прос | то, || на | са | мом || на | кра | ю – | 11 0 -----------
Слов | но || лю | бовь || ю, | сне | жин || ки | нез | ва || ны | е 12 0 ------------
Вдруг, | да || ук | ро | ют || и | ду | шу || тво | ю. | | 10 0 ----------
...
Хо | чешь, || не | хо || чешь – | сле | за || на | во | ро || тит | ся… 12 0 ------------
Что | е || щё | на | до || ей, | э | той || судь | бе? | | 10 0 ----------
Ма | туш || ка, | Ма || туш | ка | сын || твой | во | ро || тит | ся, 12 0 ------------
Блуд | ный || твой | сын | возв || ра | тит | ся || к те | бе. | | 10 0 ----------

Остальные я бы рекомендовал в сборник
Интересное построение. Много находок, таких как "первогодок небес".
Оценка 8


михаил

«Знаете, как бывает, когда вы пытаетесь разжечь костер из сырых веток: вы отыщете сначала несколько сухих сучков, дадите им разгореться; и пока они горят, они высушивают несколько веток вокруг, которые в свою очередь разгораются и высушивают дрова дальше. И если вы будете оберегать этот разгорающийся огонь, постепенно разгорится и весь костер. И тогда огонь, который вы начали с одной спички и одной веточки, может стать купиной неопалимой, горящей в пустыне».
Митрополит Антоний Сурожский

Моя копилка на издание книги.
 
Марат Хасанович Валеев (Hasanovich50)Дата: Вторник, 03.01.2017, 08:33 | Сообщение # 3
Зашел почитать
Группа: Постоянные авторы
Сообщений: 64
Награды: 2
Репутация: 8
Статус:
Годная для сборника подборка, что стихи, что проза. 9.

Марат Валеев
 
Гаврикова Нина Павловна (нинаюра)Дата: Четверг, 05.01.2017, 14:12 | Сообщение # 4
Долгожитель форума
Группа: Постоянные авторы
Сообщений: 2394
Награды: 36
Репутация: 104
Статус:
Цитата sofia ()
Так сложно жить.
А вот уйти – так просто!
И лечь сюда, под белизну снегов.

Не правда и уйти очень сложно...

Эти стихи в сборник рекомендую -
Цитата sofia ()
Дары

Цитата sofia ()
Троица

Цитата sofia ()
***
Автострада, автострада

Цитата sofia ()
Поездка в Оптину пустынь

Неужели поездка лишь пятаком больше всего запомнилась? Хотя милостыня снимает грехи...
Цитата sofia ()
Бутовский полигон

Цитата sofia ()
Дождь.


Прозу тоже в сборник рекомендую.
Оценки - за стихи 9, за прозу 10.


Нина Павловна Гаврикова (нинаюра)
Член Академии российской литературы и МСТС "Озарение".
Руководитель Международного детского литературного клуба "Озарёнок"

Моя копилка на издание книги.
 
Литературный форум » Архивы конкурсов » Архив различных конкурсов » Православный причал » 029 Татьяна Шипошина Москва (проза и стихи)
Страница 1 из 11
Поиск:
© Все права защищены 2018. Союз писателей - академия литературного успеха, .
Раздача наград