Проза. Алексей Просвет

IX этап премии журнала
Голосов: 0
Нет в наличии
руб.32.00
«Крестная»



Предрассветный час, пожалуй, самый тихий час, в это самое время суток все вокруг как будто замирает и замолкает, будто готовясь к тому, чтобы с первыми лучами солнца откликнуться голосами птиц, шумом моторов и шелестом листвы. Как по команде начать жить, окунуться в суету будничных проблем, встречать новую и провожать прожитую жизнь. Но все это будет немного позже, а сейчас тишина и все замерло в ожидании восхода солнца.

Уже не ночь, но еще не рассвет. Это тот период времени, когда можно без часов определить, что ночь подошла к своему завершению и в свои права готовится вступить утро. Звезды поодиночке, нехотя, начинают гаснуть, а на пыльной дороге можно различить, как из травы в колею выпрыгнула лягушка и поспешила скрыться на другой стороне дороге. Это время, когда сверчки уже допевают свои песни, а ранние птахи только готовятся к распевке. Когда роса, еще в виде тумана, стелется низко над землей, а небо готовится зайтись розовым цветом в лучах утренней зари.

Июньские ночи – самые кроткие ночи, темнеет поздно, светлеет рано. Казалось бы, еще только два часа назад за околицей гуляли влюбленные пары, а кто-то, проходя мимо, спьяну затянул песню. А сейчас самый крепкий сон. Спит вся улица. Но вот эту блаженную тишину нарушило обыкновенное оцинкованное ведро, которое, сорвавшись из рук Антонины, упало на бетонную дорожку в ее дворе.

– Эко тебя, прорва! – с досадой в голосе произнесла Антонина.– Ох, Николай, Николай, етит твою мать! – А потом, спохватившись, добавила:.

– Да что же это я, в самом-то деле. прости господи. Черти с утра пораньше раздирают. – и перекрестилась.

Ведро-то, оно уже старенькое, а дужки хоть ее муж дед Николай и переклепал, заменив на новые, но ведро само по себе проржавело. Пенять не на кого, придется покупать новое. Да все равно ведро жаль, почитай 20 лет без малого служило в хозяйстве. Но ничего, справим новое. А это Николай к делу какому-нить приладит. В хозяйстве все сгодиться.

Бережно Антонина относилась ко всему, потому что все приобретенное ею покупалось на честно заработанные тяжелым трудом деньги. На своей улице Антонина вставала раньше всех, еще до того, как проснется первый петух, чтобы пропеть с первыми лучами солнца. Вставала она без будильника, по привычке за долгие годы. Да и будильника-то у нее не было, так, висели ходики на кухне, да радио включалось в шесть утра, но к тому времени Антонина успевала сделать много дел.

Вот и сегодня она проснулась как обычно, ни свет, ни заря. Приподнялась с подушки, оглядела комнату, присела на кровати, с минуту посидела, привела мысли в порядок, прибрала седые волосы, встала и пошла по дому тяжёлым шагом, досадуя на то, что ноги совсем не ходят. Прошла на кухню, умылась, подвела ходики, подняв гирьки на цепочке. Стрелки показывали 4:27 утра. Повернувшись к иконам Николая Чудотворца, Спасителя и Богородицы, что были в красном углу, перекрестилась и стала читать утренние молитвы, шепотом, под размеренный ход часов. Босая, в белом белье, кланялась, но не низко. Помолившись, накинула на себя халат, и вышла в сени. При выходе споткнулась о протез мужа Николая, что достался ему на фронте в 1944 году.

– Ээхх, опять вчера пьяный пришел. – подумала она. – да тут в сенях на лавке и уснул. Хорошо, что хоть всегда домой возвращается, какой бы ни был, а дойдет, и падает на лавке. Охо-хо-хо-хо-хо, Николай, Николай….

Потом прикрикнула на мирно спящего деда:

– Ну и чего разлегси?! А ну, дай калоши одену, ишь, под голову он положил себе.

Но дед Николай только повернулся на другой бок, а она, надев калоши, вышла на крыльцо, при это сказав вслух то ли сама себе, то ли той силе, у которой просила помощи в разные случаи жизни:

– Старый уж, восьмой десяток, а никак не напьется.

«Хотя, – рассуждала Антонина, – у других-то хуже, а мой-то только по случаю и вообще без повода не пьет. Пусть уж так, всю жизнь прожили и ничего, дружно ведь жили и рук на меня никогда не поднимал. А вчера дед Федор с соседней улицы позвал поросенка резать, вот и обмыли.

Вышла на двор, повязала платок на голову и побрела до сарая за ведром, напоить цыплят. Зачерпнула из бочки воды и пошла потихоньку в курятник. Тут-то ручка с дужками и оторвалась.

– Эко тебя, прорва! Ох, Николай, Николай,говорила же, оборвется в самый не подходящий момент. Етит твою мать!

А что делать, вернулась к сараю, поставила ведро, зашла в летнюю кухню, взяла кастрюлю и пошла поить курей. Закончив их поить, собрала в подол снесенные с вечера яйца и вернулась в летнюю кухню. Сложив яйца к остальным, снесенным ранее, отметила для себя:

– Ну вот, с две ячейки наберется, может и поболе. Как раз, с утра на базар отнести, конфеты ребятишкам в гостинцы куплю. А на те яички, что останутся, блинков напеку. Ладноть, за крапивой цыплятам идти надо.

Сняв старенький серп со стены курятника и специально приготовленный мешок, Антонина вышла за околицу и не спеша пошла к старой мельнице, там крапива по-моложе, сочная и не жжётся. Шла по дороге, а небо становилось светлее и светлее. Вот уже слышатся первые голоса первых птах. Посветлело, но солнце еще не показалось из-за горизонта. Шла Антонина мимо чужих дворов и заборов, хотя какие они чужие, когда она знала каждого, кто в каком доме живет. Ведь в 44-м, когда отступали немцы, жители деревни сообща помогали друг другу отстраивать дома. Антонина в ту пору была почти девчонкой, и лес таскала, и кирпичи клала л, и раствор замешивала. Все было. Тогда только от одной радости ей казалось, что она может горы свернуть. По этой же самой дороге она бежала на станцию встречать Николая, узнав о его возвращении из госпиталя. А встретив, кинулась к нему и целовала, в губы, в глаза, в небритые щеки. Страстно, жадно, со слезами на глазах.

– Живой, Коленька, живой. Вернулся. Коля, любимый мой.. – А Николай тогда из госпиталя, на одной ноге, в старой шинели, с вещмешком наперевес, опираясь на костыли, пытался ей сказать:

– Тося, ну зачем, не надо, оставь меня, Тося. Зачем я тебе калека, больной нужен. Какая теперь тебе от меня помощь. Намаешься. Обузой только буду. Не надо, Тося…..

А она его и слушать словно не хотела. А потом, поняв, в чем дело, задыхаясь слезами, навзрыд отвечала:

– А ну не смей, слышишь, не смей! Мой ты, мой. Никому тебя не отдам. Ты теперь только мой, слышишь Коля, мой! И не смей… – И опять целовала со слезами на глазах. Тут и сам Николай не сдержал слез.

– Тося, Тосенька, голубушка моя, – словно благодарственной молитвой вырвалось из его души, и слезы, скупые слезы текли по его щекам. Долго они еще стояли на перроне, а после неспешно шли домой. Вот и сейчас она шла по этой самой дороге.

Дойдя до старой мельницы, Антонина стала старым серпом подрезать молодую крапиву, отмахиваясь от комаров, встревоженных неожиданным пробуждением. Косила серпом крапиву и рассуждала:

– Вот нынче крестницы с ребятишками из города должны приехать, Люда и Ниночка. У Люды дети-то уже взрослые, оно и понятно, ведь она старше. Первая уехала жить в город, выучилась, бухгалтером на большом предприятии работает. Муж ее на том же предприятии водителем. Живут в достатке, не ссорятся, а може и ссорятся, да ссор из избы не выносят. Занятые делами по работе, и приезжают редко. пятый год доселе не навещали. А сегодня вот должны. На деток ихних хоть полюбуюсь, совсем, наверно, большие стали. А вот у младшей Ниночки, жизнь никак не клеится. трое деток и все мальчишки. Не дал бог дочери, помощницы. С мужем то разойдутся, то сойдутся. Пьет, окаянный. Можно сказать, что одна она ребят воспитывает, из кожи вон лезет, кусок хлеба в дом добывает. Правда, вот приезжает чаще, чем Люда. Не сама, так ребятишек пришлет. Или мужа, когда в мире живут с ним. Ох, а худая-то какая…. Все соки из нее выжаты. Охо-хо-хо-хо-хо. Кровинушка, вся в папку. В брата мово, Леньку. Тот тоже тощий был. В 38 лет от астмы помер. Ниночке в ту пору около восьми лет было, а Людочке, кажется 17. Да, верно, так годков-то им и было. Не стало Леньки, жена его Елена одна с детьми осталась, да к тому же, болеть шибко начала. Эпилепсия. Дом хороший после него остался, и хозяйство большое, но пришлось продать. Первой в город уехала Люда, а затем и Елена с Ниночкой в город перебрались. Там и жить полегче. Елена как инвалид, пенсию в 30 рублёв получала, не хватало. Ниночка помогала, в 12 лет подъезды пошла мыть. Ну точно, вся в брата, в Леньку, никакой работы не гнушается. А Люда? У Люды своя жизнь, семья к тому времени появилась, к свекрови своей жить ушла.

Лишь однажды Антонина приезжала в город к Елене и Ниночке в гости. Конечно, впечатлена была очень. Все удобства и водопровод в доме. Она как увидела это, взяла бокал, налила из крана воды и выпила. То-то ей было не понятно, что смеется крестница Ниночка. После она, конечно, ей объяснила, в чем дело. Оказалось, Антонина открыла кран с горячей водой, на что Антонина, смеясь, ответила:

– Ой, а я-то, глупая, пью и думаю, что же она такая теплая, прям ни как у нас, ни колодезная, да, думаю, промолчу, чтобы вас не обидеть. А тут вона как. Как же, город!

Бойко работая серпом, Антонина все размышляла. Воспоминания в хаотичном порядке приходили сами собой. Много лет прошло с тех пор. Теперь вот и приходится писать письма, то Людочке, то Ниночке. Чтоб приехали, да ремонт помогли сделать. То крышу покрасить, то забор, то огород вскопать, то избу побелить. Делов-то всего на день, если все вместе и дружно. Да и сами они, старики, справились бы, тем более что Антонина перегоняла самогонку, а за нее местные мужики «что хошь сделают». Тут дело в другом, не сам ремонт был важен, как повидаться с родными крестницами. Собраться всем вместе за столом, вот что важно. И покой на сердце, и радость в душе. Своих-то детей у них с Николаем не получилось, вот и изливала она всю свою нерастраченную материнскую любовь на крестниц. Все-таки, как-никак, она им крестная мать.

Бывало, долгими вечерами сядет за стол и пишет им письма. Опять придумывая причины для приезда к ней в помощь по хозяйству. Даже за билеты на дорогу заплатит, если поездка вдруг окажется не по карману. Пишет с ошибками, ведь всего 3 класса образования. В колхоз ушла, время такое было. Написав письма, в конце всегда допишет:

«Кресницы, живите дружна, не сортись, раднитесь меж сабой. До свидания, Ваша крёсна Тоня».

Напишет и плачет: «Эх кабы Ленька, братец, был жив, все было бы по-другому. Жили бы в соседней Алексеевке – горя бы не знали».

Ну вот, накосила цыпляткам крапивы, уложить в мешок и до дому. Вот и солнышко уже показалось. Крестницы, наверное, в дорогу собираются. Почти пятьсот километров ехать. В обед должны быть ко двору. Успеть бы к столу приготовить, – так размышляла Антонина.

Взвалив на спину мешок с крапивой, она потихоньку пошла до дома. Вот и коров выгонять со дворов стали. А те, выйдя за ворота, сами собираются в стадо, зная, куда и на какое поле идти.

– А, куда скотина! – вскрикнул вдруг пастух Петька на непослушную корову, и как хлыстнет хлыстом, так что эхо на всю округу. А увидев Антонину подошел к ней.

– Привет, баб Тонь.

– Здравствуй, Петь.

– А ты, я смотрю, опять раньше всех. Ну, давай мешок, подмогу, все равно по пути.

– Незачем, Петь, я сама. Я уж привыкшая.

– Давай, давай, снимай, донесу, тут идти-то осталось чуть-чуть. – И, не дожидаясь согласия, Петька взял мешок у Антонины и закинул на плечо. Раскурил почти потухшую сигарету и пошел.

– А ты все куришь?

– Курю, баб Тонь.

– Кури, кури, наедай шею как бычий хвост, – пошутила Антонина.

– Все шутишь, – улыбнувшись, ответил Петька. – А я вот в понедельник собираюсь бросать.

– Конечно, бросай. Вона у меня Николай уже почти пятьдесят лет не курит, и муж у крестницы моей тоже не курит.

А потом как бы невзначай добавила:

– Со всей родней нынче из города приедут.

Уж очень ей хотелось поделиться своей радостью с кем-нибудь. Вроде ничего особенного, а для нее это праздник, которым она живет от приезда до приезда крестниц. Как же, не забывают ее. А Петька еще тот балабол, теперь к вечеру все в округе узнают, что у нее гости из города.

(продолжение следует)

Товар добавил: Премия,
21
Свернуть
Развернуть чат
Необходима авторизация
0