ПОЭЗИЯ! Лев Либолев
руб.32.00
Наличие: 0
Единица: шт.

Последняя четверть

 

Имея в запасе три четверти часа,

выходишь на улицу, едешь трамваем…

Но двери, в которые не постучался,

ответят едва ли – ты неузнаваем

в надвинутой шляпе. Ломись без оглядки

в любые ворота, любые калитки.

Но толку. Красивый и выбритый гладко,

напрасно гуляешь по глянцевой плитке,

асфальту, булыжнику. Даже землица

легко принимает подошвы литые…

Так просто – фиалке лесной умилиться,

сложнее задуматься – нужен ли ты ей.

Две четверти… Стало дышать тяжелее,

пальтишко измято, с деньгами поплоше.

Не надо твердить – ни о чём не жалею,

не стоит хвалиться – работал как лошадь.

Ты сотки швырял в дорогих ресторанах,

но ездил трамваем, но топал по лужам.

И с каждым бродягой базарил на равных,

с торговкой базарной, юнцом неуклюжим.

А сколько фиалок ложились под ноги,

а сколько дверей для тебя открывалось…

Сегодня короткая память у многих,

таится в походке унылая вялость,

зато вот запястье браслетом согрето,

квадратами звенья касаются кожи.

Заманчивый блеск золотого брегета

тебе не поможет, усталый прохожий.

Все двери закрыты, персона нон грата,

козырная шляпа, букетик в петлице…

И четверть минутного триумвирата

не повод надеяться и веселиться.

Скорее, напротив – истоптана обувь,

весь город исхожен, пороги обиты…

Под шляпой упрятаться даже не пробуй,

не пробуй сместиться

            с привычной орбиты.

Трамвайчик уверенно тянет по рельсам

короткое время… Пора возвращаться.

И мартовский путь

            переходит в апрельский,

тебя привечая брегетовым счастьем,

браслетом, в котором квадратные звенья,

надвинутой шляпой, пахучей фиалкой.

Последняя четверть длиннее забвенья,

всего на минуту, которой не жалко.
 

Ять

 

Нам больше в этом некого винить,

что жизнь, как будто ламповая нить,

имеет срок, вполне определённый.

Имеют сроки наши имена,

любовь, непонимание, война,

но нет ни образца, ни эталона,

пригодного для всех. Горит вольфрам,

за старым храмом строят новый храм,

другая мысль пока не посетила…

Но всё же стихотворец не монах,

скучают горожане в деревнях,

и новым гуннам так же мил Аттила.

Винить не нужно тонкую спираль

за то, что будет холоден февраль,

зато причина есть для возлияний…

Давай-ка выпьем. Красного налей.

Cегодня не отыщешь королей,

и новых дев не видно в Орлеане.

Опять пишу… На то и голова,

чтоб в ней сияли разные слова,

чтоб свет переполнял пустую колбу,

иначе тьма сгущается в мозгу…

Возможно превозмочь? Превозмогу,

хотя оно уже что в лоб, что по лбу.

Титан и стоик, но не финансист,

взвалил на плечи, – стало быть, неси

тяжелый груз питья и опохмела.

Когда в карманах нету ни гроша,

то ясно, что не слишком хороша

на древе знаний белая омела,

которая всего лишь паразит.

Открытие тебя не поразит,

поскольку сам из грязи вышел в князи,

поскольку знаешь – мир совсем иной,

а тут сидишь и давишься слюной,

но виду не подашь, ни в коем разе.

Да будет свет! Опять вернусь к стихам…

Прости за то, что ветреник и хам,

кишит строка обилием шипящих.

Известность? До неё рукой подать –

добавил твёрдый знак и букву «ять»

и в пару строчек – «паки» или «аще»,

тогда прибудет меди и рублей…

От света не становится теплей,

успех не продлевает срока нити.

Хоть гуннов нет, но стрелы их остры,

для новых дев готовятся костры,

а все вельможи просят – извините.

Глядишь, а там уже и вышел срок,

ослаб накал, ты сам себя обрёк

отказом от войны, питья и брашна…

Одной любви неведома кутья,

так светит слово в лампе бытия,

что даже угасать не очень страшно.

 

Канон

 

Так пейзаж становится натюрмортом,

в шесть утра, спросонья глаза тараща,

ощутив себя ни живым, ни мёртвым,

но творцом, картины свои творящим

просто так, от скуки меняя стили,

чтоб не нужно было вставать с постели,

чтоб грехи святители отпустили,

чтобы рамы заново опустели…

Но встаёшь собакой из тёплой лёжки,

плечи съёжив, моешь под краном кисти,

беспокойно звякаешь чайной ложкой,

упиваясь собственной реконкистой,

отбивая утренние наброски

у промозглой темени заоконной,

лентой дыма тлеющей папироски –

элементом воинского канона

и привычкой графика… Живописцы

видят всё иначе – в цветах и красках.

Живописцам нужно в детали вгрызться,

живописцам надо в объём закрасться

по законам жанра. Рисунок линий,

он совсем другой, угловатый, резкий…

Потому, что клин выбивают клином,

подменив деталь монохромной фрески

за окном на улице… Стильный морок

покорёжен абрисами предметов –

телебашен, парков, мостов, каморок…

Вот фонарь включил дедуктивный метод

и добавил светлого… На повторе

можно сделать множество разных копий.

Что в Завете Ветхом – то было в Торе,

а вокруг наломано много копий.

Натюрморт на кухне, пейзаж на стенке,

из теней бутылочных, дрязг вчерашних…

По ночам приходят ко мне шатенки,

по утрам блондинки заводят шашни

с перепетым или же – перепитым,

с перепитым или же – перепетым…

А потом летят по своим орбитам

и живут согласно своим обетам.
 

Торбa

 

Неразрывная память, прорех не сыщешь,

А что с воза упало – ищи-свищи.

Сохраняется рублик, теряешь тыщу,

выливаешь окрошку, готовишь щи.

 

По-простецки, не нужно деликатесов,

разносолы для памяти – чистый яд,

обжираловка – это от стрессов средство,

потому вспоминается всё подряд.

 

Было-не было – значит – нафантазируй,

будто яблоко Еве ты сам отдал...

Что мы в память складируем для блезиру –

полустанки, проулочки, города.

 

Забываются лица, за ними – даты,

помним птичек и кошек, ещё – собак.

Анекдотец затасканный, бородатый,

и словечки крылатые – «не судьба».

 

Всё на месте, тащи на себе, нe горбись,

не теряя ни крошечки, ни куска...

А прорех не отыщешь в бездонной торбе,


Раздача наград