Степан Лукиянчук - Литературный форум
ГлавнаяСтепан Лукиянчук - Литературный форум
[ Обновленные темы · Новые сообщения · Участники · Правила форума · Поиск · RSS ]
  • Страница 1 из 1
  • 1
Модератор форума: Mickelson, Павел_Черкашин  
Литературный форум » Архивы конкурсов » I Международный онлайн-фестиваль "Живая память" » Проза » Степан Лукиянчук (В память о простом необыкновенном человеке)
Степан Лукиянчук
lukstepДата: Пятница, 17.04.2015, 23:27 | Сообщение # 1
Гость
Группа: Постоянные авторы
Сообщений: 7
Награды: 1
Репутация: 0
Статус:
В память о простом необыкновенном человеке


Да, без веры в Бога, мужество не может быть, ибо человек сотворен по образу и подобию Божию. Хоть атеисты и мужественные есть, но их мужество не нормальное, болезненное, от отчаяния, от гордости и от тщеславия.*
Валаамский старец схи-игумен Иоанн Алексеев (+ 1958)

То, что им довелось потерпеть за свою долгую и тяжёлую жизнь, выпадает пережить на долю отнюдь не каждого поколения. 1941-45 г.г. для нашей страны были, пожалуй, самыми страшными и самыми опасными за всю многовековую историю.
Проходят годы. Уже семь десятилетий на Руси не слышны свисты падающих бомб, скрежет гусениц танков, визг пикирующих самолётов… А самое главное, не слышна наглая, дерзкая, бранная речь фашистов.
Благодаря усилиям миллионов людей, в груди которых горел священный огонь отмщения за скорби и боль попранной кованым сапогом врага родной земли, мы, откровенно говоря, не совсем благодарные потомки героев, имеем высочайшее право на свободу вероисповедания - ПРАВильнОе проСЛАВленИЕ Бога. Вера, которую проповедует Православная Церковь, несмотря на то, что Истории государства был попущен значительный период безбожничества, возрождается в наши дни. Всё возвращается на круги своя, неизбежно по неписаной формуле созданное творение,- многосогрешившее и кающееся,- стремится возвратиться к Нетварному Свету, дарующему ему бессмертие.
Россия вновь поворачивается лицом к Богу и ищет Его. По-иному и быть не могло, потому что пробудившиеся зёрна Православия, унаследованные нами, крепкими невидимыми нитями духовно связывают нас с благочестивыми поколениями предков. Согласно тому же небесному закону история, современная и будущая, если только мы хотим пожить «во всяком благочестии и чистоте»,** не может существовать раздельно от многовековой истории великой христианской Руси.
Ежегодно в нашей стране и во всем мире празднуется окончание самого жесточайшего конфликта между людьми. Прославляется мужество и храбрость павших, чествуются выжившие ветераны. Но когда в жизни лицом к лицу сталкиваешься с реалиями быта этих героев, то как-то невольно бросается в глаза чересчур резкое несоответствие пафосно-торжественного праздничного парада на Красной площади в День Победы с бедностью, несправедливым и неуважительно-пренебрежительным отношением общества к людям, которые эту самую Победу завоёвывали, не считаясь со своей жизнью, и подарили нам.
Как ни странно и неудивительно, но обе эти реальности благополучно уживаются в современной социальной среде – официальная и неофициальная – при этом мало кого, по большому счёту, настораживает это обстоятельство. Почему-то о насущных нуждах стариков мы вдруг экстренно вспоминаем в канун Дня Победы. В другое время обычно всё остаётся по-прежнему.
А давайте-ка, для примера, попробуем вспомнить навскидку дату окончания войны 1812 года, её значимые битвы, кроме Бородина? «К чему здесь упомянуто о войне с Наполеоном?» - спросит кто-нибудь. Знаете ли, полезно будет провести некоторую параллель между двумя войнами: обе были кровопролитнейшими, бескомпромиссными, в обеих государству угрожало тотальное уничтожение, обе были наречены Отечественными. Потому что в обеих войнах Россия потерпела колоссальный урон, в народе просиял массовый патриотизм, охвативший все слои общества, были явлены исключительные примеры жертвенности частным во имя воцарения долгожданного мира на родной стороне. Только промежуток времени, истёкший со дня их окончания, да живость памятования доблести павших в сердцах потомков существенно различают эти войны.
Беспокоит, что уже народилось поколение, которое с трудом припоминает дату начала Великой Отечественной войны, вряд ли сможет перечислить судьбоносные баталии, громкие имена прославившихся полководцев. Не угрожает ли нашей исторической и нравственной памяти оскудение? Пройдут полтора-два столетия, и не случится ли так, что уже в свою очередь наши потомки, подобно как мы теперь о войне 12-го года, с неопределенностью будут отвечать на вопросы о Второй мировой войне? Может произойти и худшее, признаки апокалиптического времени налицо: морально-нравственные критерии переворачиваются «с ног на голову» - и вот враги становятся героями, а настоящие герои – врагами! На Украине фашист Бандера с подачи первых лиц государства (!) воспевается как национальный герой, борец за независимость. В Прибалтике легионеры карательных дивизий СС по статусу приравнены к ветеранам Великой Отечественной войны. Даже в стране, опрокинувшей фашизм, на страницах пособий для предмета «Обществознание» находится место цитатам из запрещённой книги А.Гитлера «Моя борьба» под видом пока «альтернативного мнения»!*** Складывается впечатление, что под прикрытием права на свободу выражения мнения повсеместно умышленно создаются прецеденты, направленные на то, чтобы посеять смуту в умах, опрокинуть сформировавшееся мировоззрение, расколоть единство в обществе. На фоне вышеперечисленного не покажется экстраординарным, если однажды в день рождения кумира неонацистов на площадях крупных российских городов замаршируют стройными колоннами, притом вполне легально, коротко остриженные славянские хлопчики со свастиками на рукавах и вскинутыми в приветствии ладонями? Абсурд? Однако…
***
Отложив все дальнейшие размышления по этому поводу на потом, я хочу начать писать о человеке, чья кончина, естественная по человеческой немощи, но оказавшаяся внезапной для меня, возбудила в голове моей рой мыслей, а в моём сердце припозднившееся горькое покаяние. Я хочу написать воспоминание о человеке, который был для меня дорог; о человеке, на судьбу которого выпала в один и тот же момент и страшная и почётная обязанность выполнить сыновний воинский долг и с оружием в руках защитить нашу Родину, её честь и достоинство, её историю и культуру. Без сомнения, особым промыслом Божиим, на его долю выпало защищать, тогда ещё молодому и неверующему, но в конце жизни окрестившемуся, ту самую Веру Православную, которая испокон веков воодушевляла поколения простых людей на борьбу с врагом. Даже после долгих лет тяжёлых гонений эта вера неугасимым лампадным огоньком продолжала теплиться в сердце русского народа.
«Двадцать девятого марта не стало моего деда…» - как опустошающе звучат эти слова. Сердце дедушки Михаила остановилось в тот самый момент, когда меня рядом не оказалось. О скорбном событии известило письмо брата. Точно помню, что это был четверг, девятое апреля.
Ко мне в руки письмо попало только вечером, я раскрыл его и прочитал. Среди прочего незначительного глаза выделили одну лишь строчку, ударившую тысячью молоточками по вискам: «Дедушка умер 29 марта…» Я ещё раз прочитал письмо и остановил взгляд на этом предложении. Все события того дня потонули в темноте, одни лишь эти слова горели перед моими глазами.
В ту ночь я долго не мог уснуть, ворочался из стороны в сторону, думал и вспоминал. С дедушкой в силу жизненных обстоятельств мы не имели возможности видеться долгие годы. Время, ни на секунду не останавливая ход, мчало вперёд. Деду пошёл девятый десяток, и у меня, конечно же, не раз возникали мысли, что в любой момент может произойти нечто такое, что не оставит никаких шансов на последнюю нашу встречу. Но как-то глубоко и всерьёз я об этом не задумывался. Сколько себя помню, дед был всегда, а вот что будет, когда его не станет на белом свете – не было таких мыслей в голове.
Я лежал на кровати, вглядывался в таинственную темноту глубокой ночи, и в её бездонной пустоте мне иногда начинало мерещиться, что я различаю слабенькие, то появляющиеся, то исчезающие образы давно минувшего прошлого.
Помню: в сумраке нащупал край тумбочки и положил на неё громко хрустнувший в тишине лист бумаги, который покоился у меня на груди. «Ещё только вчера отправил дедушке и бабушке открытку с пожеланиями доброго здоровья,- мелькнула в голове печальная мысль.- Припозднилось письмо брата!»
К большому стыду своему должен признаться, что жизнь, которую вёл мой дед, была мне малопонятна и поэтому малоинтересна. Как-то не принято было в нашей большой семье совать свой нос в дела старших, тем более чрезмерно любопытствовать о прошлом. Дедушка в свою очередь не торопился предаваться воспоминаниям, особенно не любил говорить о военных годах, что пришлось ему пережить когда-то. Из-за этого его редкие рассказы о самом себе отчётливо и ярко запечатлелись в моей памяти, хоть и обрывисто, скудно.
Вспоминаю, как почти каждый выходной или праздничный день, тем более в зимние каникулы, обычно в пятницу после занятий в школе, я непременно отпрашивался погостить у дедушки и бабушки. Посёлок, в котором я проживал с родителями, сплошь был застроен многоэтажными жилыми домами «со всеми удобствами». По виду его легко можно было назвать маленьким городком. Почему-то во дворе у своего дома на детской площадке, огороженной по периметру четырьмя кирпичными зданиями, гулять, особенно зимой, было страшно скучно. Напротив, у дедушки и бабушки был собственный деревянный дом с большой усадьбой. Русская печь, в которой бабуля обязательно в выходные дни стряпала до безумия вкусную домашнюю «всякую всячину», русская баня во дворе, большой хлев, где обитала всевозможная домашняя живность – вот это была настоящая деревня! Зимой потеплее одевшись, напялив на голову шапку-ушанку, валенки, рукавицы - шубинки, подстегнув ватную фуфайку солдатским широким ремнём со звездой на бляхе (предмет зависти любого мальчишки!), часто не дожидаясь рейсового автобуса, я пешим бегом покрывал примерно за час расстояние в несколько километров и оказывался в соседнем посёлке. Пока совсем не стемнеет, мы успевали наиграться в снежки, облазить все крыши и, естественно, вымокнуть до нитки. Бабушка силком загонит нас, внуков, в избу. На ужин традиционные блины с малиновым или черничным вареньем, по большой кружке парного молока и спать, чтобы завтра всё началось с самого начала.
Внуков разводили спать по разным местам, чтобы угомонились быстрее. Меня укладывали спать в большой комнате, где дед любил делать зарядку. Утро моё, по обыкновению, начиналось рано, потому что меня пробуждало мерное поскрипывание половых досок. Приоткрыв глаза, жмурясь от яркого света, я с интересом наблюдал за тем, как дедушка, пыхтя и покряхтывая от натуги, выполняет гимнастические упражнения. Как забавно было на него смотреть! Мне и в голову не приходило, что ежедневно, раз за разом, каждое утро деду приходилось себя превозмогать. В его почтенном возрасте не то, чтобы гимнастикой заниматься – каждое движение больного тела могло быть в муку. Причём пожилой человек умудрялся выполнять такие упражнения, какие теперь мне даже в тридцать лет выполнить будет затруднительно.
Время после завтрака и до обеда он обычно проводил в лесу. Летом пешком, а зимой на лыжах, заткнув сзади за пояс топор, отвязав собаку, мы отправлялись на дальнюю Бисеру – лесную речку в километрах трёх от посёлка. Дед впереди прокладывал широкими охотничьими лыжами колею, а мы на простых «деревяшках», попеременно падая и вставая, плелись хвостиком за ним. Двигались небыстро, огибая кусты можжевельника – вереска, петляли между скрипучими стволами сосен, берёз, осин. Наткнувшись на какой-нибудь след и указывая на него, дедушка обстоятельно рассказывал о нём: кто пробежал: зайчик, или лисичка, или волк, куда направился, как давно был на этом месте. Однажды наткнулись на свежие следы медведя-шатуна. Мы, сопляки, очень напугались, страшно было; а дед, посмеиваясь, сказал: «Не пужайтесь, ребятки, у дедушки за поясом топорик востренький, одолеем!» Это он нас так успокаивал, хотя сам беспокойно осматривался. Вообще-то, мы прекрасно знали, что дед не охотник. «А вот бабушкин отец, ваш прадедушка, был охотник ого - го! С рогатиной на медведя хоживал! Ну да ладно, чего уж там, Таска нас защитит, где ж она? – он оглянулся кругом и покричал собаку: - Таска, Таска!» Его голос гулким эхом пронёсся по зимнему лесу, и тотчас за деревьями послышался приближающийся лай собаки. Через мгновение неказистая дворняга вынырнула из-под ближайшего куста и, радостно виляя хвостом, закружилась юлой вокруг ног дедушки: «Собака у меня не глупая, если кто чужой рядом, всегда даст знать!»
После леса, вернувшись домой и отобедав, дед отдыхал полчаса, а затем уходил во двор заниматься по хозяйству. Без дела сидящим или скучающим я его никогда не видел, не помню, чтобы бывало так: он или дрова колет, или воду из колодца носит, или хлев вычищает. Бывало оторвётся от дела, посмотрит сквозь толстые линзы очков, как мы с крыши в сугроб прыгаем, и крикнет, качая головой: «Не расшибитесь, лиходеи, крышу не продырявьте, не шалите шибко, а то бабушка ругаться начнёт!»
А ещё вспоминаю, как дедушка сокрушённо сетовал, пеняя на нашу бесхарактерность и изнеженность в детстве, непрестанные попытки уклониться от труда, что ему, уже в возрасте семи лет, оставшимся без родительского попечения круглым сиротой, пришлось наниматься пахать землю на лошади, «чтобы не умереть с голоду». Когда он это говорил, мне виделось широкое бескрайнее поле, запряжённая понурая лошадка, маленький мальчик, из последних сил удерживающий тяжеленный плуг в борозде. Стоит пасмурная погода, порывистый ветер треплет на мальчишке порванную крестьянскую рубаху, его босые ноги утопают в свежей пахоте…
«Совсем родители вас разбаловали!- потом махнув рукой, дед добавлял: - А мы разбаловали их…» Я разглядывал морщинистое лицо деда, его крепкие натруженные руки, и мне было жаль до слёз, что этому большому сильному человеку досталось незавидное детство, лишённое ласки, доброго слова. Какое-то время я старался быть примерным в глазах дедушки, но потом резвая жизнь ребёнка, манящая очередными проказами, выветривала напрочь это впечатление из моей головы.
Дедушка был добрый. Когда мы, внуки, чрезмерно распояшемся, нашкодим, то малое, на что он решался – погрозить над нашими головами вынутым из штанин кожаным ремнём. По-видимому, он считал, что его внешность при этом выглядела очень грозно. Чтобы не усугубить наше положение более суровым наказанием, мы мгновенно становились «смирными и кроткими». Дедушка удовлетворённый уходил докладывать бабушке, что «экзекуция» проведена, виновные строго наказаны и раскаиваются. Нам же было, на самом деле, весело, что мы в очередной раз ловко провели деда и избежали неприятностей. Вообще, он прибегал к таким мерам крайне редко, с превеликим неудовольствием и то, когда на непременной «порке» настаивала сама бабушка, зная его мягкое обхождение с нами.
Только единственный раз за всю жизнь нам крепко влетело за совершённый набег на брошенную соседскую избу. Вдвоём с младшим братом мы притащили из «рейда» всякие ненужные безделушки. В понимании деда тайное проникновение в чужое жилище, притом без дозволения (значит, украденные) взятые вещи – это был величайший проступок. Наказание последовало незамедлительно: дед «садко отхвостал» нас подвернувшейся под руку вицей. Багровый от праведного возмущения, он стегал, приговаривая каждый раз: «Я за всю свою жизнь ничего чужого не брал и воров в своём доме терпеть не буду!» Вскоре гнев отошёл, дедушка поостыл: «Простите меня, ребятки, деда уж шибко осерчал… Но воровать всё равно нехорошо, больше так не поступайте!» Долго он ходил с виноватым видом и избегал нашего прямого взгляда. Ему было стыдно отчего-то, тогда как стыдиться и просить прощения должны были мы.
Шалили, перехвалялись, баловались, «стояли на головах» непоседливые внуки ежеминутно, без этого, наверное, не обходится никакое радостное, счастливое детство. Каждые выходные дни, проведённые у дедушки и бабушки, неизменно заканчивались одним и тем же: измученные и утомлённые, в конце концов, нашим, порой, несносным поведением, они названивали папам и мамам, чтобы те «скорей бы уж забрали детей по домам» и больше не позволяли им собираться всем в одном месте, «а то от них уж голова кругом ходит». Дома, конечно, нас ругали, обещали никуда не отпускать, но, самое удивительное, ближе к следующим выходным дням те же дедушка и бабушка вновь просили привезти «внучков» в гости. «Не сметь не пущать!» – грозились они. По-видимому, это опять-таки действует в нас извечный закон жизни: даже умудрённая, уставшая старость, жаждущая вроде бы только покоя, осознаёт своё бытие бессмысленным в отрыве от цветущей, беспокойной молодости.
Дедушка и впрямь считался посторонними людьми человеком «слишком правильным». Мало кто входил в понимание его крайней ответственности, честности и порядочности. Нелицеприятный, бессовестный поступок вызывал в его натуре резкий протест. Если такой поступок был совершён близким ему человеком – это его бесконечно расстраивало. Он и мелкой монетки, оброненной случайно кем-то на дороге, никогда в руки не брал, не говоря уже о чём-то более ценном: «Не мною положено – не мне и поднимать!» - это был его железный принцип. Просящим помощи дедушка никогда не отказывал, в беде, в нужде чьей-либо «подсоблял», не раздумывая о потере или выгоде для себя, и очень оскорблялся, если ему предлагали вознаграждение за доброту. «Этот и мухи не обидит, у пчёлки мёду не заберёт,- воздыхала иной раз бабушка с какой-то неуловимой сердечной теплотой, как-то чуть печально-жалостливо посмотрит на него и продолжит: - Готов последнюю рубаху с себя стянуть и отдать кому-нибудь!»
Бабушка надёжно скрывала свои внутренние чувства от постороннего внимания, но я твёрдо убеждён, что она любила, уважала и гордилась своим мужем, как никто другой. Более шестидесяти лет совместной жизни, плечом к плечу, и в радости, и в горести – такое доказательство не требует лишнего свидетельства!
Раньше я не понимал, а теперь осознаю, что своей скромной, тихой, порядочной жизнью дедушка изо дня в день подавал нам пример для подражания, добрый пример во сто крат лучше любого нравоучения. Только мы не хотели, не желали учиться.
***
Как-то утром наблюдая за дедушкиной гимнастикой, я рассмотрел полоску шрама, расползшуюся по его животу. Тыча пальцем, я спросил о нём. Дедушка мне на это ответил так: «Это, внучок, война отметину оставила. Здесь вот, в животе, осколок был».
Образ доброго, смиренного дедушки никак не увязывался в моей голове с жестокой, страшной войной. Единственным днём, когда эти образы воссоединялись хоть как-то, был День Победы. Обыденное течение будничной жизни в доме изменялось. Дедушка с самого утра находился в каких-то ему одному ведомых заботах. Бабушка, по-особенному, нежно и ласково, подчёркнуто уважительно к нему относилась. Она вынимала из шкафа его праздничный пиджак, счищала пылинки, усердно протирала белым полотенцем каждую медальку, наряжалась сама. Улучив момент, когда она отвлечётся и выйдет в другую комнату, я на цыпочках подкрадывался к лежащему на столе пиджаку – такому священному для меня предмету!- и, прислушиваясь, не идёт ли кто из взрослых, широко раскрытыми жадными глазами рассматривал желтоватые, серебристые со множеством оттенков ордена и медали. Они были тиснёные, некоторые на ленточках, изображали эпизоды войны, военную символику, с опаляющими сердце словами: «За отвагу», «За мужество», «За Победу над Германией»…
Ежегодно утром девятого мая у военного обелиска, расположенного в центре посёлка, проводился праздничный митинг. Дедушка в комнате за занавеской необычно долго переодевался, приводил себя в порядок. Слышалось уже привычное покряхтывание, перезвон медалей. Затем занавеска отдёргивалась, и перед нами в проёме двери представал во всей своей красе совершенно иной человек. Плечи выпрямлены, голова высоко поднята – хоть сейчас на парад на Красной площади! Чёрная с полями шляпа в руке, тёмно-синий пиджак, увешанный орденами и медалями. При каждом его шаге они вздрагивали, бились друг о друга и издавали мелодичный звон. Звон этот был ни на что другое не похожий – звон солдата-освободителя, мужественного героя, вроде бы простого, но такого необыкновенного человека!
Мне нравилось, что в праздник дедушка делился с бабушкой своими наградами. Она прикалывала их на жилетку поверх платья, и в нашей семье становилось уже не один, а целых два орденоносца! Старики выходили за калитку, махали нам руками, брались под руку и, поддерживая друг друга, осторожно, неторопливо шли по улице.
Пока дедушка и бабушка ходили на митинг, в дом набивалась куча народу. Приезжали дети, внуки, близкая и дальняя родня – до пятнадцати человек! Сразу брались всем миром за работу, труд организованно распределялся: женщины начинали хлопотать по хозяйству, мужчины выполняли тяжёлую работу, с которой деду в силу возраста было уже не справиться. Мы, двоюродные братья и сёстры, то выбегали из дома на улицу, то забегали снова в дом, наблюдали, чем занимаются взрослые, путались и мешались под ногами, поэтому нам старались поручить какое-нибудь «ответственное задание», например, следить, как топится баня или ещё что-нибудь в этом роде.
Ближе к вечеру все сходились за праздничным, богато украшенным столом. Среди шума и звона посуды заговаривали разговоры, поднимали наполненные бокалы, произносили поминальные и заздравные тосты, поочерёдно дарили подарки от каждой семьи, пели песни военных лет. Дедушку и бабушку хором упрашивали повальсировать вместе, любовались ими, а затем и остальные пары взрослых соединялись в танце. Ни в какой другой праздник старших родителей так не чествовали, как именно в этот день. В детском возрасте я со всей серьёзностью наивно полагал, что 9 мая – это общий день рождения дедушки и бабушки!
***
Как-то в один из праздничных дней я вышел по какому-то делу на улицу. На лавочке у забора, смоля папиросу, сидел чуть захмелевший дед (немного выпить и закурить бабушка разрешала только в этот праздник, заботясь о его здоровье). Он не любил говорить о войне, но я подсел к нему и всё-таки осмелился спросить:
- Деда, а расскажи что-нибудь о войне?
Дед хмуро посмотрел на меня, пожевал беззубым ртом папиросину, но всё же ответил чуть погодя:
- Что тебе рассказать?- неторопливо начал он.- Призвали меня в сорок втором году. Привезли на сборный пункт в город Горький, там и обучали какое-то время. В действующую армию попал на 2-ой Белорусский фронт, воевал под командованием маршала Рокоссовского в артиллерии. Войну закончил в Польше в городке Познани. Вот и вся война, внучок!
Дед призадумался и пустил вокруг себя облако сизого дыма. Его ответ, конечно же, меня не мог удовлетворить, и я, осмелев, решил не отступать. Подсев на лавку поближе к нему, я снова полюбопытствовал:
- Тяжело было, дедушка, воевать-то?
- А то как не тяжело? И окопы рыть приходилося, и голодать днями без крошечки хлеба во рту. Вы вон теперь у себя, в каменных домах-от,- он махнул рукой, указывая куда-то,- цельными буханками в мусор выбрасываете, а в то время на каждую крошечку хлеба высушенные голодом люди, можно сказать, молилися! – дед повернулся вполбока, приблизил ко мне морщинистое лицо и тихо добавил:
- Спроси-ка у бабушки, она во время войны в тылу была, каково им приходилося: поедят чем придётся, а потом крошки со стола сгребут в ладошку – и в рот. Не было ведь ничегошеньки: всё на Фронт солдатикам, всё для Фронта, так вот!
Нахлынувшие воспоминания, по-видимому, взбудораживали чувства деда, и он продолжил:
- Всю войну я провёл под открытым небом. Зимой спали в снегу, летом – в грязи, под дождём. Куда там, орудие покидать нельзя – сразу расстрел! – Дед посмотрел на моё недоверчивое лицо и утвердительно добавил: - Да, а ты ж чего думал? Вооружения не хватало, оно в то время было на вес золота, дороже даже жизни человеческой! Вот и жил вместе с ней, с пушкой моей, как с женой родимой неразлучно в обнимку почти всю войну.
Мы часто меняли позицию, чтобы немцу тяжелее было нас обнаружить. Попадётся на пути речка какая-нибудь – помоешься наспех, а так вся шинель обычно на теле ходуном ходила от всяких там тварей-паразитов.
- Деда, а немцев живых видел? Убивал?..
Вопрос мой был бесконечно наивен, но, помню, мне так сильно хотелось услышать от деда, что он «целыми тыщами» немцев убивал, однако ответ его меня немного разочаровал. Он долго смотрел на меня неопределённым взглядом полуслепых глаз и ответил:
- Я ведь, внучок, говорю тебе, что артиллеристом был, наводчиком орудия значит. Всю войну в тылу войск провёл перед фронтом. Пушка-то у нас была огро-омная такая,- дед развёл широко в воздухе руками, - била на мно-ого километров. Спереди меня броня, с боков броня, сзади тоже защищено – самое безопасное место! Гаубицей называлась.
Разведчики передадут с передовой координаты цели, наведёшь, куда следует – и «огонь»! Только рот не забывай открывать, а то перепонки враз из ушей вылетят, лопнут, как струнки – во какая ударная волна идёт! Видишь, у деда один глаз слепой, и на слух малость слабоват – это контузия от пушки, от неё родимой. Орудие залп даёт, как «ухнет» - земля под ногами уходит. Таких пушек в батарее больше десяти. Как начнут все вместе фашиста «охаивать», так не знаешь, куда и деваться – целое светопреставление! Бывало, и целые города обстреливали. Наша позиция километрах в двенадцати от заданной цели. Для пристрелки пальнешь пару разочков. Разведка сообщит, удачно иль нет, подправишься чуток и … Снаряд за снарядом летит в небо, так их, леших, не видать, куда летят, где упадут, кого зацепят…
Дед перевёл дыхание и уже спокойнее продолжал:
- Немцев-то, как же не видывал – видал, конечно: пленных да мёртвых. Глаза в глаза убивать – этого Бог миловал. Свои снаряды «вслепую» посылал, пушка только пустые дымящиеся болваны «выплёвывать» успевает, может, и задело кого, я того не ведаю.
Бывало, мимо нас пленных ведут. Ни начала, ни конца колонне этой нет. Вид у них жалкий больно: оборванные, напуганные, такие же голодные, как и мы. Что же это за «солдаты вермахта», «сыны рейха», завоеватели Европы? Над всем миром желали господствовать эти «псы войны», только об русского воина клыки пообломали и теперь с голодухи пухнут, ещё и корми их, несчастных.
На Руси неприятеля всегда смертушка ожидала. Ещё Александр Невский ихним предкам говаривал: «Кто к нам с мечом придёт, тот от меча и погибнет!» - так испокон веков повелось здесь!..
- Дедушка, а страшно ли умирать на войне?
Опять дед призадумался, пыхнул папиросочкой.
- Поначалу страшно до жути было. Немцы нашу батарею шибко не любили. Авиабомбы падали, как град с неба. Успеть бы нырнуть под пушку или куда-нибудь: бомбы визжат, осколки свистят, от взрывов всё сотрясается, огромные комья земли, грязи, камней, ломаных веток летят в разные стороны, калечат людей. Многих осколками покосило, часто от рваных ран погибали.
Это, внучок, с непривычки страшно бывает. А потом надоедает бояться, жизнь такая надоедает. Когда сам себе смерти просить стал, страх ушёл. Я так думал: «Рано или поздно всё равно убьют, либо от болезни кончусь – так уж лучше в бою». К концу войны заприметил я, что тот, кто за жизнь свою цеплялся, за спины прятался, выжить любой ценой хотел – того в первую очередь косило. Кто трусом был – эти все погибли, а я вот жив остался, хотя смертушку порой гро-омко зазывал…
Дедушка замолчал на некоторое время, а затем продолжил свой рассказ:
- Войну в Познани закончили, в Польше. Ожидали, конечно же, что конец когда-нибудь настанет, жаждали его, но после таких тяжёлых годов не верилось как-то в мирное время над головой, обвыкли уже. Стояла батарея под городом, когда объявили о капитуляции германских войск. Эх, радость-то тут какая всех охватила, такой больше никогда в жизни не испытывал! Веселились, танцевали, всё небо пулями «издырявили», словно обезумели в одночасье! Целовались, обнимались, не разбирая, русский ли, поляк ли, мужик ли, баба ли – все братья были, не то, что теперь. Да-а!
Война закончилась, думали всё, по домам, хлопцы! Оказалось: совсем не так. Погрузили нас в начале лета вместе с пушкой на платформу, и покатили мы через всю Россию на Дальний Восток японцев бить. Только повоевать мне с самураями толком не удалось, уложили меня в госпиталь. Через девять месяцев демобилизовался. Домой не шёл – летел, как на крыльях!
Хорошо, когда мир на земле! Мир после войны – то же самое, как если после смерти вдруг ожить заново. Последнюю сотню вёрст почти что всю пешком отмахал. Это теперь автобусы туда-сюда ездят, а раньше не так. Встречали везде как родного человека. Единство в народе было, со вниманием великим ко всякому фронтовику относились. Во многие семьи отцы, мужья, братья, сыновья с войны не вернулись, поэтому встречали везде, если бы кто как свой пришёл, помогали, чем могли. Понимали, что возвращается солдат после долгой разлуки домой, там его уже давно ожидают. Радовались чужому счастью, будто это у них радость случилась!
Мне-то возвращаться особенно некуда было. Родители мои давно умерли, жены ещё не было. Как пришёл в деревню, мужиков не хватает, девки проходу не дают – каждой хочется своего бабского счастья. Но бабушка твоя – и теперь бойкая по натуре,- а тогда…хе-хе! Она меня быстро в оборот взяла: других отвадила и на себе женила, не успел я и глазом моргнуть! Там детки пошли, надо было хозяйство поднимать, о войне некогда было размышлять, работать надо было. Вот так, внучок, вот тебе и вся война.
Папироса, разрешённая бабушкой, давно истлела. Дед хотел новую достать, но, подумав, выбросил в кусты всю пачку.
- Не буду больше курить, бабушка ругается! – Дед тяжело встал, приложил «козырьком» ладонь ко лбу, посмотрел на ясное голубое небо, потом сверху вниз перевёл взгляд на меня, малого. – Мирно, внучок, надо жить, зла никому не желать, чужого никогда не брать и трудиться – не лениться! Тогда всё в радость будет. Запомни это накрепко!
Опираясь одной рукой на стену, дедушка стал подниматься по крыльцу в дом, повторяя тихонько одно: «Только мирно надо жить, мирно…»
Праздничный день заканчивался, гости, тепло прощаясь, разъезжались восвояси. Дедушка снимал пиджак с медалями и бережно, с грустцой так, укладывал его обратно в шкаф. Медальки, в последний раз блеснув и жалобно звякнув на прощание, исчезали за скрипучей дверцей. Всего за каких-нибудь полчаса он снова перерождался, становился привычным для нас обыкновенным дедушкой: постаревшим, сутулым и немощным. Наступало время отходить ко сну. Все в доме укладывались. Было как-то непривычно тихо. Мы, внуки, будто чувствовали, что это особенный вечер, что шалить и баловаться не надо.
Неслышной поступью подкрадывалась ночь. Дом деревянный, разделённый тонкими перегородками на комнаты. Слух улавливает каждый шорох в темноте. Засыпая, слышишь только размеренный ход старых часов на кухне и иногда одинокий скрип дедовой кровати за стенкой, когда он беспокойно переворачивается и глубоко, очень тяжело вздыхает.
Дед не спит. Как можно спать в такую ночь – единственную ночь в году, когда не удаётся отогнать воспоминания о затерявшейся где-то между десятилетиями кошмарной войне, жесточайшем времени, фронтовых товарищах и о великой Победе, путь к которой устлан телами погибших солдат, полит кровью невинно убиенных, замученных жертв народной войны…
Мне жалко деда, вместе с ним я тоже решаюсь не спать. Его рассказ о войне будоражит моё сознание. Воображение рисует яркие картинки: солдата, стоящего около огромной пушки-гаубицы, грохот артиллерии; комья земли, разлетающиеся вокруг; подбитый горящий вражеский танк со свёрнутой в сторону башней, угрюмые толпы военнопленных, бредущие по дороге; русские солдаты улыбающиеся, радующиеся, стреляющие из автоматов в воздух; вспыхивающие разноцветными гирляндами огоньки праздничного салюта в ночном небе. При этом какое-то новое непонятное чувство обжигает мою грудь. С головы до ног по телу пробежала волна теплоты, от которой, в свою очередь, слёзки защекотались на глазах. Но сон борет. Я переворачиваюсь на другой бочок и тоже, как дедушка, глубоко вздыхаю.
Хорошо, что закончилась война! Никого не надо ненавидеть. А только любить. Завтра, когда я проснусь, обязательно будет тёплый солнечный день. Я разбужу всех в доме, и мы пойдём на улицу радоваться этому новому дню! Как хорошо, что никого и ничего не нужно бояться, опасаться за свою жизнь и за жизнь своих родных, нас никто друг у друга не отнимет, никто не разлучит. Как хорошо! За это спасибо дедушке!
***
Невероятно трудная жизнь выпала на долю старшего поколения: война, голод, послевоенная разруха… Наблюдаешь за стариками и думаешь о том, были ли они когда-нибудь по-настоящему счастливы? С точки зрения современного «продвинутого» восприятия жизни – нет, не были совсем. А вот старики – пойди спроси любого – считают совсем по-другому. Они ответят, что настоящее счастье – большая редкость, его нужно заслужить; что нынешнее время глубоко поражено несчастьем, и люди теперь совсем несчастливыми стали. Они имеют право так говорить, они многое пережили. Поэтому у них есть с чем сравнивать. А у нас?
Нынешнее молодое поколение жаждет лицезреть своих кумиров. Но, к сожалению, взгляды их обращены в поисках объекта для почитания и примера не в ту сторону, не в том направлении. Нам ближе теперь всё западное, всё чуждое, далёкое для русского духа. Мы не осознаём, что патриотизм и любовь к Родине невозможно воспитать на американских фильмах, европейской музыке - западных стереотипах. Посредством этого возрастает только отчуждённость от собственной культуры.
Но тогда, кто герои? Где искать их?
А их и не надо искать – они всегда были рядом с нами. Они родили нас, воспитывали, любили…
Для старшего поколения «быть счастливыми» - означало любить свою Родину больше жизни, уважать свою культуру, хранить святую память о славном прошлом Отечества, жить в мире, не приумножать зло, относиться к ближнему как к родному, разделять с ним общие радости и горести. Многое ли из всего этого мы сумели перенять от старших? У нас сильно искажено представление о подлинном счастье: для кого-то – это жертвенность во благо общему, а для кого-то – жертва общим во благо только одному себе.
Припомнился один неприятный случай. К деду приехали двое людей из «райвоенкомата» - так они представились, документы предъявили, попросили дедушку рассказать, где он воевал, какие получил медали, ордена и за что. Пока пожилой человек ходил в другую комнату, умыкнули с его пиджака несколько наград.
Гости из «военкомата» вскоре попрощались и ушли. Пропажу обнаружили не сразу: никак не могло уместиться в старческих головах, что добытые кровью с риском для жизни боевые награды можно вот так запросто украсть у фронтовика. Бабушка горько плакала от обиды, а дедушка ничего не говорил. Отвернувшись от всех, он грустно смотрел в окно, переживая боль как всегда в себе.
Страшная трагедия разыгрывается в нашем большом Доме, в нашей большой Семье: пособники фашизма становятся героями, а истинные же герои предаются общественному поруганию. Должно быть, невыносимо больно смотреть на это уходящему старшему поколению: змий, в борьбе с которым они положили свои души, вновь поднимает главу и сыплет ядом в сердца внуков и правнуков.
Нет почтения к старшим, забыли тех, кто нам дважды даровал жизнь: первый раз – победив в войне, второй – при рождении. Долг этот до сих пор остаётся неоплаченным. Что будет с нами дальше?
Думаю, чтобы не подпасть под ещё большее осуждение, нам необходимо сохранить светлую память о подвиге своего народа. То, что передали нам в своих воспоминаниях дедушки и бабушки, сохранить и передать нашим детям в неизменном виде.
Народ, который теряет преемственность поколений, неуважительно относится к собственной истории – «посецает» животворящий корень, питающий его силы. Такой народ когда-нибудь да «иссохнет». На каком-то этапе его развития может наступить время, когда он бесследно растворится в истории и культуре враждебной нации, потеряет собственную родную речь, Веру, Отечество, в котором хозяйствовать будут уже другие люди. Если в погоне за мимолётной выгодой такой вариант нас устраивает, то можно беззаботно продолжать беспечную жизнь. Кому достанется накопленное богатство?
Построили храмы, возродили монастыри, верить открыто, ничего не опасаясь, разрешили – ходи и молись! Но храмы почему-то пусты. Должно быть, не хватает в груди какого-то основополагающего чувства, движущей силы, призывающей благодать. Может, покаяния? Живём в благополучии, зачем нам Бог?


Сообщение отредактировал lukstep - Пятница, 17.04.2015, 23:31
 
lukstepДата: Воскресенье, 19.04.2015, 12:09 | Сообщение # 2
Гость
Группа: Постоянные авторы
Сообщений: 7
Награды: 1
Репутация: 0
Статус:
smile
 
Литературный форум » Архивы конкурсов » I Международный онлайн-фестиваль "Живая память" » Проза » Степан Лукиянчук (В память о простом необыкновенном человеке)
  • Страница 1 из 1
  • 1
Поиск: