[ Новые сообщения · Участники · Правила форума · Поиск · RSS ]
  • Страница 1 из 1
  • 1
Литературный форум » Архивы конкурсов » Архив различных конкурсов » Православный причал » 044 Петровская Ольга Симферопль (проза и стихи)
044 Петровская Ольга Симферопль
Софья Леваневская (sofia)Дата: Понедельник, 09.01.2017, 06:10 | Сообщение # 1
Постоянный участник
Группа: Администраторы
Сообщений: 138
Награды: 0
Репутация: 0
Статус:
Симферопольский этюд.

Был ветреный день ранней осени. На широком пустом перекрёстке стояла, замерев, рослая старуха в растрёпанном платке. Смотрела она вслед уходившему согнутому старику с палочкой. Тот шёл, глядя в себя, перед собой, – не видел её. Тень от её высокой фигуры кинулась было следом, но не задела его – скользнула под ноги и отползла незамеченная. Она стояла – большая, с широко разметавшимися крыльями платка, – вся открытая его взгляду, если бы он обернулся. А на небе органным строем уходили облака – туда, где все невстречи, небывшее, не случившееся. Съёжившийся старик с впалой грудью уходил. Она постояла и медленно побрела домой. Ветер нёс с тополей жёлтые топорики листвы, и они больно секли щёки. Он её не узнал.
Этот необыкновенный дом построили на их улице, когда она была девчонкой лет двенадцати. Высокий, в три этажа, с открытыми галереями-балконами, цветными стёклами
в окнах на широких лестницах внутри, – они с подружкой бегали смотреть. Вроде как иностранный дом, говорили – «итальянский». Казалось, и люди там могут жить только
какие-то необычайные. И вот в дом стали съезжаться жильцы. Много было по виду образованных; из каких-то квартир доносилась музыка, – играли на пианино, ещё на чём-то, чего она раньше не слышала. Потом кто-то уехал, поселились другие жильцы, постепенно жизнь в доме потекла спокойно и размеренно, по привычному руслу, но всё же обособленно
от улицы.
Прошло года два или три. Она ещё училась в казённой гимназии и как-то ясным летним вечером шла домой. Во дворе удивительного дома слышались музыка, смех, молодые голоса. Подошла поближе, заглянула сквозь ворота. Стайка молодёжи тремя-четырьмя годами старше её собралась посреди двора – девушки в красивых светлых платьях, юноши. Молодой человек с тёмными кудрями и в белой рубашке играл на скрипке. И хотя он не был высок, – казалось, он со своей скрипкой и дивной мелодией парит над всем в летнем закате.
У неё захолонуло сердце. Так прекрасны люди не бывают. Маленькой девочкой она чувствовала подобное, когда бабушка приводила её в церковь. Со стены смотрел юноша с таким красивым нездешним лицом, в таком лёгком движении, – ей казалось, что она вдохнула воздуха из неземного пространства или глотнула воды из родника с живой водой. «Архангел Гавриил», – сказала тогда бабушка. Молодого человека его друзья называли – Иосиф. Она прямо посмотрела на него, и внутри всё стало спокойно, светло и ясно. Ей показали чудо. И она выпрямилась, и никогда уже больше не согнулась. Ни когда в гражданскую погиб старший брат, а следом один за другим умерли родители, и приходилось трудно работать, голодать. Ни потом, в страшное время немецкой оккупации. Внутри всегда была как будто нерушимая крепость, но из чего-то цветущего и нежного, похожего на лепестки лилий или облака.
А тогда – её заметили, позвали, спросили, как зовут, нравится ли музыка. Она как-то ответила, как-то покружилась в паре с одним из юношей, сказала, что ей надо идти домой. Иосиф, заметив её смущение, слегка улыбался глазами. Поначалу она иногда встречала его на улице, и с той же мягкой улыбкой он здоровался с ней, как с давней знакомой. Потом он исчез, – говорили, поехал учиться в консерваторию, кажется, в Одессу.
В её жизни вскоре наступили трудные времена. Потеряв всех родных, оставшись одна, она устроилась на консервную фабрику, подрабатывала шитьём на дому, – благо, мама успела научить. Уставала – времени и сил хватало только прибраться дома и поспать. Но она была молода, здорова, и её природная спокойная выносливость служила ей хорошую службу. По пути на работу она ненадолго останавливалась на Макуриной горке, – широко распахнутое небо, облака, всегда разные, и город внизу. Вдыхала глубоко и почти бегом спускалась по длинной бетонной лестнице. «Лестница любви» – так она называлась в народе, но для многих, как и для неё, это была дорога к месту работы. Вечерами, конечно, встречались там влюблённые парочки. Она не была красива, но – высокая, статная, с глубокой синевой глаз, русой косой. К ней как-то опасались подойти запросто. Так и шли годы. Поселился в их дворе, большом и многолюдном, бывший красноармеец – не молодой уже, родню потерял, несколько ранений перенёс, прихрамывал немного. Молчун, а глаза лучистые, улыбка молодая, светлая, и он как будто от этого смущается. Несколько раз просил её починить кое- что из носильных вещей, но своё нехитрое хозяйство сам вёл, аккуратно. Как-то зашёл к ней и говорит: «Ты вот одна, и я один. Может, попробуем жить вместе? Выходи за меня…» Она посмотрела ему в глаза, а они будто гладят её осторожно, ласково улыбаются. Согласилась. И хорошо они жили, дружно. Сыночек Тёмочка родился, Артём. Она на швейную фабрику устроилась – и ближе, и нравилось ей. А потом, когда сыну шёл одиннадцатый год, началась война. И муж, несмотря на все свои ранения, ушёл добровольцем на фронт. Вскоре пришла «похоронка». Не стало родного человека, не стало в её жизни тепла. Наступала осень.
Немцы уже взяли Одессу; люди говорили, что многих оттуда смогли эвакуировать в Севастополь. И тут она вдруг встретила на улице Иосифа. Появившаяся в кудрях седина добавила его облику одухотворённости, и несколько глубоких морщин чётчё обрисовали красивое лицо. Только сутулиться он стал. Так и юность была – больше, чем полжизни назад. Она его сразу узнала, и он узнал, улыбнулся радостно и растерянно. И, как старой знакомой, стал ей рассказывать, что удалось вырваться из Одессы и через Севастополь добраться сюда, что хочет увезти мать и сестру куда-то подальше, потому что немцы подступают и, наверно, скоро будут здесь – «а мы ведь евреи…» Спросил, как она живёт, – и она рассказала ему о муже, о сыне. Он молча смотрел вдаль. «Пойдём, я тебе поиграю». Она послушно пошла с ним во двор когда-то казавшегося волшебным дома, присела на каменный выступ стены, Он вынес скрипку. Величавая строгая мелодия взлетала сильными крыльями, тихо и бережно обнимала ими испуганных измученных людей, вышедших на балконы-галереи. Скрипка пела не о том, что было, и не о том, что будет, но о том бесконечном, что всегда есть в человеческом сердце. Вот и всё. Простившись, она пошла к сыну, он – к своим. Наутро они отправились на вокзал. Смогли ли уехать, – она не знала. Вскоре в город вошли немцы.
Первые месяцы оккупации выживали, выкапывая на полях и огородах за городом неубранные картошку, свёклу – что оставалось. Потом ей, как и многим, пришлось пойти на биржу труда. Работала в прачечной при больнице – только бы прокормить, сберечь Тёмочку. Маленький ещё был и болел часто. Слова «страшно» и «противно» разбивались о стены крепости из лилий и облаков, хранящей её сердце. Как-то немец, поселившийся в её раньше густонаселённом, а теперь полупустом дворе, отдал ей постирать кое- что из вещей. Зашёл, когда она стирала, и вдруг обхватил сзади руками. Она резко выпрямилась, обернулась и посмотрела на него изнутри крепости. Немец отпрянул, пробормотал: »Майн Готт! Энтшульдиген зи мир…» Ушёл, но потом иногда просил: «постираешь?», «зашьёшь?» – и всегда приносил что-то съестное для мальчика. Она брала молча. Тёмочка глотал слёзы, сжимал кулачки, но ел – хотел побыстрее стать большим и сильным, чтобы его взяли на фронт. И ещё ей казалось, что немец этот как-то её оберегает – во всяком случае никто больше в их дворе не поселился, хотя недалеко располагалось гестапо. Она часто думала, – ведь где-то в лесах, говорят, партизаны воюют, жизни свои отдают, как муж её. Уйти бы к ним, даже, может, погибнуть – всё лучше, чем так… Но она просто никого не знала так близко, чтобы спросить. И только глядела с мольбой на пролетающие над городом облака, как будто они могли оберечь их, – тех, родных, что храбро сражаются… А Тёмочка рос и как-то быстро взрослел. Научился пилить и колоть дрова для печки, – что удавалось собрать в лесочке на окраине города. Мало было дров, берегли для сильных холодов. Два с половиной года – как тяжкий сон. А всё же не заболели, не умерли, дотерпели, дождались освобождения. Тёмочка школу закончил отлично, в медицинский институт поступил. Стал врачом хорошим, терапевтом. В Краснодаре работает, – там родители жены живут, с внуками помогают. Двое внучат, только она их видит редко, – раз в год приезжают, и то не всегда. Пишут, с праздниками поздравляют. Ну, здоровы, дружно живут, – и ладно. Она сама справляется. Уже двенадцать лет как на пенсии, так на швейной фабрике и доработала. Потом немного шила на дому людям, а теперь уже трудно. Как-то в её маленький палисадник прибился котик – худой, замёрзший. Выходила, теперь дружочек ласковый есть. Приготовить что-то себе и ему, прибраться, в город сходить – на почту, за пенсией, за покупками какими, – вот и все дела. Радио слушать хорошо – спектакли передают, концерты. Когда на скрипке играют, – всегда оставит дела, сядет и слушает. Но ту мелодию никогда не играли.

Он прожил бедную событиями одинокую жизнь. Впрочем, люди ему были не особенно нужны, – он любил музыку и не любил фальши. Правда, был даже женат – недолго. Родившуюся дочку не успел полюбить, - жена быстро нашла себе кого-то более укоренённого в жизни. Он играл в оркестре в филармонии, и ему это нравилось, - когда голос его скрипки и
голоса других инструментов, согласно сливаясь, создавали картины иного мира – стройного, живущего по законам гармонии, чистых и окрыляющих чувств. Сказать это он, правда, не смог бы, потому что думал чаще музыкальными фразами, чем словами. И с трудом представлял себе, что другие думают иначе. Редко встречал он в людях эту правдивую красоту, разве что страдание её высветляло. Сердце его резонировало с чужой болью, он пытался помогать – неумело, неловко, и, как лёгкую лодочку, его быстро уносили волны музыки. Музыка нисходила, пронизывала его, обращаясь в ноты. Он записал несколько скрипичных этюдов, пьес, сюиту; исполнял кое-что своё в концертах, был некоторое время первой скрипкой в оркестре. Но карьера, известность, большие заработки его не интересовали, - во всяком случае, он не хотел и не умел тратить на это время и усилия. Учеников не брал, – дети ужасно фальшивили, а он страдал. Да и свой ученик, видно, не встретился. Бывшие друзья, все семейные, постепенно отошли от него, а он полюбил долгие одинокие прогулки.
На пятом десятке в его жизнь постепенно вкралась и расположилась по-хозяйски боль в спине. Долго играть стало невыносимо. Часто сводило пальцы. Он стал сутулиться. Когда началась война, ему шёл сорок шестой год. Перед самой оккупацией Симферополя удалось вывезти маму и сестру в Заволжье, в Красную Слободу – к дальним родственникам.
Сестра нашла там мужа. А мама – вечный покой. И он после освобождения Симферополя один вернулся в родной город. Квартира их была уже заселена другими людьми. Ему выделили комнатку с отдельным входом в большом дворе недалеко от центра города. Взяли в оркестр филармонии. Боль подождала немного и ударила с новой силой. До пенсии дорабатывал билетёром, контролёром, гардеробщиком. Музыка внутри звучала всё реже, наступала тишина. Когда не смог поднять скрипку на плечо – отнёс в комиссионный.
И вот уже который год он, встав утром, кипятил себе чай на керогазе, иногда жарил яичницу и, позавтракав, отправлялся в город. Раз в неделю – в баню. Два раза в месяц – в прачечную с узелком белья. Раз в месяц – в собес за пенсией. Обедал в столовой, брал себе что-то на ужин, – булочку или рогалик. Получив пенсию, всегда шёл в букинистический, подолгу рылся в книгах, переговариваясь со знакомым букинистом. Покупал редко, чаще брал под залог почитать. Попадались ноты – и тоненькие альбомы, и большие старинные партитуры. Он сначала резко отстранялся от них, будто боялся обжечься. Потом, когда отболело, стал перелистывать, подолгу задерживаясь, перебирая пальцами. Долго гулял по городу – шёл медленно, постукивая палочкой, глядя под ноги. Уходил далеко вглубь набережной Салгира – посидеть среди плакучих ив, послушать воду. И очень редко, превозмогая боль, слегка запрокидывал голову, чтобы взглянуть вверх, на Макурину горку – туда, где была его лёгкая музыкальная юность.

Придя домой, она, не раздеваясь, сняв только платок, тяжело села в кресло. Кот подошёл к её опущенной руке, потёрся головой, заурчал, забрался на колени. И так, почёсывая машинально его тёплую шейку, она задремала. Когда проснулась утром, на сердце было трудно и торжественно. Хотелось глубоко вздохнуть. Перед внутренним взором всё уходил, не оглядываясь, одинокий сгорбленный старик. Она встала, покормила кота, полила цветы.
И, глядя в пустое окно, что-то вспомнив, неуверенно перекрестила неведомый путь уходящего: «Спаси и сохрани его, Господи!»
Тихое безмолвное житие…

…следуй за Мною (Мф. 16:24)

Ты подаёшь мне жизнь, как нищему – дорогу,
Глухому – тишину, усопшему – рассвет.
«Зачем мне это всё? Куда так много?» –
Растерянно Тебе шепчу я вслед.

А только сердце – вслед – освобождённой птицей!
И не догнать его, хоть в кровь колени сбей…
Оно Твоих чудес и воли не боится, –
Летит, как верует, и любит без затей.

А где присядет отдохнуть немного, –
Когда сгустилась тьма, и в крыльях силы нет, –
Пыль станет хлебом, родником – дорога
И слухом – тишина. И Пасхою – рассвет.

***
Господи, пошли мне этой ночью
Лёгкий сон из синего крыла,
Чтобы мне привиделся воочию
Берег, где когда-то я жила,

Чтоб под равномерный шум прибоя
В час, когда затеплится звезда,
Без утайки говорить с Тобою
Про мои минувшие года.

В предрассветный час чуть дышат волны…
Так позволь мне, отправляясь в путь,
В их серебряный покой безмолвный
И ладонь, и сердце окунуть.

Святитель

18 марта празднуется
обретение мощей святителя Луки
исповедника, архиепископа
Симферопольского и Крымского.
День воссоединения Крыма с Россией.

Слова – как веткой по глазам наотмашь:
Неверный в малом – и в большом предаст.
Но позови – его святая помощь
На путь неправедный ступить не даст.

Как верным быть – учил своим примером.
«Не бойся!» - к «стаду малому» взывал.
Ослеп для мира – но очами веры
Слепые наши души прозревал.

И он – художник! – видел сокровенный
Лик красоты, животворящей плоть;
Как к сердцу кровь стекается по венам,
Чтоб одухотворил её Господь.

Он в рясе, будто латами сверкая,
Как воин, вражий отражал набег,
Рукой хирурга твёрдой иссекая
Нарывы, язвы, жало смерти, грех.

Был несгибаем в череде гонений,
А в операционную входил,
Смиренно прежде преклонив колени,
Простив тех, кто глумился и судил.

Вернулся он светло и величаво.
Так торжествует правда, – только верь!
Недаром в день его бессмертной славы
Для нас в Россию отворилась дверь.

Светлой памяти
о. Павла Петровского
и матушки Наталии Николаевны ( урожд. Розовой),
моих прадеда и
прабабушки

Бий-Орлюк*
1900-1910

Так и жили они – среди неба
На шершавой ладони степей.
У него в храме службы и требы,
А она растила детей.

Приходил в отдалённые сёла
Или ехал – с лошадкой спорей…
Он учил слову Божию в школах.
И они любили детей.

По колючему шёл бездорожью
И ночами над книгами слеп,
Чтоб живою водой слово Божие
Напоило иссохшую степь,

Чтобы с мудрой любовью и верою
Стали детки с течением лет
Агрономами, инженерами,
Кто-то воин, а кто – поэт.

Кто-то будет – доктор, учитель, –
Врачеватели душ и тел.
Он берёг судеб тонкие нити
И служил, себя не жалел.

А когда в минуты бессилия
Поднимал он глаза усталые, –
В небесах появлялись крылья
То серебряные, то алые.

Десять лет небольшая обитель
Освещала дорогу ночную,
Только слёг её ангел-хранитель
В эту крымскую землю степную.

Ну а крылья остались пламенные
Чтобы каждые вечер и утро
Осенять, будто крестным знамением,
Всплеском золота и перламутра.

*Бий-Орлюк – село в северо-западном степном Крыму, в конце ХIХ – начале ХХ века было центром обширного прихода Свято-Николаевской церкви, где последние 10 лет своей жизни служил о.Павел (умер в 44 года).

Хранителям моей души

При крещении:
«Но у меня нет крёстной матери…
О. Геннадий Галушко: «Я буду Вашей
крёстной матерью…»

Истаивает жизнь, слабеет и слезится.
Сквозь тонкий лёд, где глубина видней,
Всё явственнее проступают лица
Тех, кто незримо правил русло дней.
Хранили жизнь из невозвратной дали,
К спасению протягивая нить,
И приходили утолить печали,
И не давали душу обронить.
Они теперь глядят в глаза всё чаще
То ласково, то строго, в суд и в стыд
С вопросом: где была я настоящей,
И где мой верный путь доселе скрыт?
И что отвечу? Выходя в дорогу,
Опять благословения прошу.
Хватило б сил, и дней хотя б немного, –
Священные долги отдать спешу.

Пещерному храму на городище Бакла

I
Тёплый серый камень,
Ящерица спит.
Между валунами
Узкий вход глядит.
Через пропасть глянешь –
Зелень берегов
Кажется, достанешь
С десяти шагов.
Шаг – и воцарится
Древний полумрак.
Глянь в окно бойницы, –
Не идёт ли враг?
Время гладит лица,
Отпуская всех.
Хочется молиться,
Да забылся грех…
Сколько хватит взора –
Цепи гор, поля…
Древнего дозора
Тайная земля.

II
На падение храма в 1998г

Надорвалáсь земля. И рухнул храм,
Столетия глядевший вдаль с обрыва.
Белеет обескровленным разрывом
И стоном отзывается ветрам.
Застыла в обезглавленном падении
Весть гнева… Или – снова искупление?
Ты нёс дозор. Как же вошла беда?
Предательский толчок – когда? Когда?
Недавно… Боже, может быть, не поздно?!
Прости мне грех, очисти мукой слёзной,
Верни мой горний храм, лишь позови!
Или, хотя бы, – дай душе воскреснуть,
Взлетая над распахнутою бездной,
Зажечь лампаду веры и любви!

Заброшенная усадьба

Плывут в пустых глазницах облака,
Но прям и строг старинной башни остов –
Ушедшей красоты забытый остров,
Что омывает времени река.
Она течёт сюда издалека…
Глянь сквозь века, – так наши предки жили.
Здесь вечерами слушали сверчка,
У канделябров мотыльки кружили.
Заветных слов летящая строка
И музыка. Здесь пели и дружили,
Читая, долго свечи не тушили.
Чтоб вера и любовь была крепка,
Крестила на ночь мамина рука.
Здесь праведно Отечеству служили…
Летят в пустых глазницах облака -
Как те, что их благословить спешили.

***
«И зацветёт миндаль, и отяжелеет
кузнечик, и рассыплется каперс…»
Кн. Екклесиаста, 12:5

Мела позёмка кружевной листвы
Над струпьями заиндевелой тропки,
И холодок подкрадывался робкий,
А встречный всё не шёл из головы.

Вернуть, казалось, – и часы замрут,
Всё объяснится в свитках дней неправых,
Кузнечик лёгкий заиграет в травах,
И каперс чьи-то руки соберут.
 
Михаил (mixail)Дата: Воскресенье, 22.01.2017, 15:20 | Сообщение # 2
Долгожитель форума
Группа: Администраторы
Сообщений: 5060
Награды: 65
Репутация: 124
Статус:
Цитата sofia ()
***
Господи, пошли мне этой ночью
Лёгкий сон из синего крыла,
Чтобы мне привиделся воочию
Берег, где когда-то я жила,

Чтоб под равномерный шум прибоя
В час, когда затеплится звезда,
Без утайки говорить с Тобою
Про мои минувшие года.

В предрассветный час чуть дышат волны…
Так позволь мне, отправляясь в путь,
В их серебряный покой безмолвный
И ладонь, и сердце окунуть.

Цитата sofia ()
***
«И зацветёт миндаль, и отяжелеет
кузнечик, и рассыплется каперс…»
Кн. Екклесиаста, 12:5

Мела позёмка кружевной листвы
Над струпьями заиндевелой тропки,
И холодок подкрадывался робкий,
А встречный всё не шёл из головы.

Вернуть, казалось, – и часы замрут,
Всё объяснится в свитках дней неправых,
Кузнечик лёгкий заиграет в травах,
И каперс чьи-то руки соберут.


Эти рекомендую. Оценка 7


михаил

«Знаете, как бывает, когда вы пытаетесь разжечь костер из сырых веток: вы отыщете сначала несколько сухих сучков, дадите им разгореться; и пока они горят, они высушивают несколько веток вокруг, которые в свою очередь разгораются и высушивают дрова дальше. И если вы будете оберегать этот разгорающийся огонь, постепенно разгорится и весь костер. И тогда огонь, который вы начали с одной спички и одной веточки, может стать купиной неопалимой, горящей в пустыне».
Митрополит Антоний Сурожский

Моя копилка на издание книги.
 
Гаврикова Нина Павловна (нинаюра)Дата: Четверг, 26.01.2017, 11:36 | Сообщение # 3
Долгожитель форума
Группа: Постоянные авторы
Сообщений: 2523
Награды: 36
Репутация: 104
Статус:
Этюд не плохо написан,
НО - если ЛГ не встретилась и не говорила со своим возлюбленным - музыкантом, то откуда ей знать о его жизни - не стыковка получается.
Написано в общем не плохо, хотя требует тщательной доработки, это же практически исторический документ получается - военные события описаны, взаимоотношения русских и немцев, правда о вере нет упоминаний ни прямых, ни косвенных...
Не знаю, рекомендовала бы в сборник после доработки - но работы много, практически все надо перекроить...
Пока оценка 5 баллов.

Цитата sofia ()
Истаивает жизнь, слабеет и слезится.
Сквозь тонкий лёд, где глубина видней,

Цитата sofia ()
Заброшенная усадьба

Цитата sofia ()
Мела позёмка кружевной листвы

Эти стихотворения рекомендую в сборник.
Оценка 6 баллов.


Нина Павловна Гаврикова (нинаюра)
Член Академии российской литературы и МСТС "Озарение".
Руководитель Международного детского литературного клуба "Озарёнок"

Моя копилка на издание книги.
 
Литературный форум » Архивы конкурсов » Архив различных конкурсов » Православный причал » 044 Петровская Ольга Симферопль (проза и стихи)
  • Страница 1 из 1
  • 1
Поиск:

Для добавления необходима авторизация