ПРОЗА. Елена Пеньковская
руб.30.00
Наличие: 9999
Единица: шт.

«Спасибо за Победу…»

– Анечка, зови отца с братом, пора обедать! 
Это мама кричит из избы, значит, щи уже готовы. Как раз вовремя – солнце вон как высоко стоит, второй час, наверное. Надо отца с Ваней звать с поля, уработались, бедные.
День сегодня по-летнему знойный, безветренный. Колхозное стадо, спасаясь от жары, всё попряталось в берёзовой рощице возле реки вместе с заморенным пастушонком, уснувшим теперь где-то в кустах брусники. На улице дворовые псы дремлют, пережидая зной. Даже мух не видно. Всё вокруг будто замерло, предвкушая облегчение, которое принесёт вечерняя прохлада. А пока только заводик на берегу реки устало дымит да на поле мужики работают, даже не запевая песни.
Девочка лет восьми в белой косыночке бежит по дороге к работникам. Она уже почти взрослая, но на завод её пока не берут, так что Анечка помогает дома, по хозяйству. 
– Ваня! Ваня! Мама щи сварила, пора обедать!
Вот и они – рослый парень семнадцати лет, хорошо сложённый и уже загоревший на полевых работах, и крупный мужчина, на чьём лице появляются следы первых морщин, – Анечкины брат и отец. Походка усталая, с утра до обеда немало работы проделано, но оба довольные, весёлые.
После обеда на поле уже никто не возвращается – все занимаются своими маленькими хозяйствами. Тут у каждого своя обязанность: мама хлопочет на огороде, отец латает сапоги, Иван крышу чинит, а Анечка одёжку подшивает, давно этому у мамы научилась. Так и пройдёт остаток дня. А вечером поставят самовар, выйдут на улицу и, как всегда, за тихим разговором просидят до вечера, довольные собой, прошедшим днём и работой, которую каждый выполнил на совесть. Много таких дней случалось, были и лучше, и хуже, но этот день оказался особенным. 
Особенным потому, что оказался последним мирным и совершенно счастливым днём в этой семье. Нет, не только в этой, а в тысячах советских семей. Ведь этот день был летом 1941-го.

***

Зима. Тишина кругом режет слух. Где же ты, проклятый немец? Чего ждёшь? Или не знаешь, что нас тут, в окопе, осталось всего пятеро?..
Ивана теперь не узнать. Исхудал, глаза ввалились. От прежней улыбки, которую так любила его мать, не осталось и следа. Он сидел на обледенелой земле окопа; лицо и руки окоченели, пальцы ног уже не чувствовались, – похоже, отморозил, и, как доберётся до госпиталя, врач их отрежет.
Когда немцев засекли в лесу, получили приказ – окружить, уничтожить, взять командира для допроса. Сказано – надо выполнять. Только вот никак не ожидали солдаты, что в лесу затаилось фашистское подкрепление, которое возьмёт в окружение и успешно начнёт уничтожать их самих.
Провизия вышла вчера вечером. Из-за голода холод стал нестерпимым, но это уже было не важно. Уже неделю они безнадёжно отрезаны от остальных рот и батальонов, уже неделю готовятся к смерти. 
Отец погиб три дня назад, насквозь прошитый из автомата немецким солдатом. 
«Сражайся, сынок. За мать и сестру малую сражайся. За Родину сражайся. И не вздумай испугаться, ты понял? Наше дело правое, и люди мы сильные. Прорвёмся!» – так, кажется, сказал отец перед выходом на последний бой. Испугался ли он, увидев нацеленную на него черноту ствола? А может, и не видел ничего, просто вдруг почувствовал острую боль, а потом… а потом ничего. Успел ли понять, что убит? Успел ли вспомнить, почему убит? Кто знает…
Скоро рассветёт. Вот стали видны лица товарищей. Тоже не спали, всё думали о чём-то. А о чём думает человек в такие минуты? Может, о жизни, которая была такой счастливой. Или о родном доме, зовущем к себе теплом очага даже в самую лютую стужу. Может, о семье, которая осталась где-то там, в тылу, или уже погибла, оказавшись на линии огня. 
Вроде бы Анечке недавно исполнилось десять лет. Скорее всего, мать устроила её себе в помощницы на завод. Как они там? Интересно, с урожаем справились, огород сажали? Крыша, наверное, совсем прохудилась. Надо бы починить её по возвращении. И сестрёнке будет развлечение. Как всегда, она залезет по самодельной лесенке на крышу, протянет худую ручонку с лепёшкой и скажет: «Держи, верхолаз, за усердие!» Со смехом взглянет своими тёмными глазёнками и скатится обратно с лестницы. И слышно, как она хохочет, топая в кухне.
Карие глаза-вишенки возникли в памяти Вани так явно, как если бы девочка стояла здесь, в лесу, прямо перед ним. И так ему стало радостно и спокойно, так согрел ему душу милый образ младшей сестрёнки, что прежняя улыбка заиграла на его измождённом лице. «Анечка…» – тихонько шепнул солдат, а вокруг окопа в предрассветных сумерках смыкалось кольцо врагов.

***

Вот уже трое суток мама не возвращалась с завода. Оставаться там могут без перерыва и неделю, но Анечка, которая работает теперь в поле, сегодня чувствует тревогу за мать. Надо бы сварить ей хотя бы немного каши, когда вернётся, иначе совсем обессилит, а там и до болезни недалеко. Вот только закончатся работы в поле…
Шло лето 1943-го года. Ровно два года назад отец и старший брат ушли на фронт воевать. С трудом, но полевая почта всегда находила их, доставляла письма. Но вот уж с января нет никаких вестей. Ужасное подозрение с каждым днём всё сильнее укреплялось в Аниной голове. Но нет, ничего плохого случиться не могло, ведь Ваня обещал ей, что вернётся. А старший брат всегда сдерживал свои обещания.
Работать стало очень тяжело. Лошади от тяжёлой работы надорвались, и теперь все полевые работы приходилось выполнять вручную. Под конец дня глаза от напряжения подёргивает красноватой дымкой, спину ломит нестерпимо. Но работать надо, иначе и колхоз погибнет, и на фронт отправлять будет нечего. А сейчас это самая важная задача… Где-то там и их родные.
Уже вечер, надо спешить домой. Анечка и ещё несколько женщин идут с поля медленно, как будто в беспамятстве. Зной начинает спадать, но в воздухе по-прежнему ни единого движения. Очень душно сегодня. И почему так на сердце тревожно? Неужели с мамой что-то? Нужно сходить сейчас, проверить, помочь.
Вот и калитка. Кто стоит там, стучится? Неужели почтальон, Зинаида Васильевна?! Письмо пришло, от наших! Вот мама обрадуется!
Вот и заметила наконец пожилая женщина Аню. Стоит терпеливо, дожидается. А в руках…
Уже совсем темно за окном, только лунный свет падает на старый деревянный стол. На нём, измятые, грязные, лежат два листка, две похоронки. Одна на отца, а вторая на брата, Ванечку. Эх ты… не сдержал обещания, братец, в первый раз за всю жизнь, а всё-таки не сдержал.
Кажется, калитка отворилась? Мама вернулась с завода, заночевать, дочку проведать. Точно, вот и она стоит на пороге в своём старом сарафане. Как же она постарела за это время…
Взгляд поблекших усталых глаз скользнул по Ане. Ничего не сказав, мама зашла в кухню. Только сейчас она увидела две маленьких бумажки на столе. Медленно, как будто боясь чего-то, мать слегка дрожащей рукой взяла обе похоронки. Вдумчиво просмотрела первую, вторую, и снова первую.
В выражении измождённого работой лица не менялось ничего. Было похоже, что она не понимает, что случилось и почему эти похоронки лежат здесь, в их доме, на этом столе, за которым совсем, казалось бы, недавно вся семья собиралась за обедом. И только посмотрев в глаза, можно было увидеть, как вмиг сломалось что-то в душе этой молодой, но уже одряхлевшей женщины.
Мама бережно положила листки перед дочкой, прошла к постели и тяжело опустилась на неё. Плачет? Или уснула? Не слыхать. Подойти бы к ней, но сил у Ани уже нет. Поэтому она тихонько, сквозь слёзы проговорила: «Поспи, мамочка. Проснёшься завтра, и всё окажется дурным сном. Нет войны. И похоронок этих нет. Это просто дурной сон, мамочка, понимаешь?»
Почему-то в эту ночь верилось Анечке в то, что она сказала матери. Она ясно чувствовала, что вот она, ночь, уже кончается, и все страдания и печали тоже кончатся, пройдут. Что встанет солнце утром, затрубит пастушонок в рог, и проснётся всё селение, и пойдут мужики на работу в поле, женщины, как обычно, на одну смену на завод, а вечером будет самовар. 
Солнце и правда взошло следующим утром необыкновенно яркое и чистое. Но ни пастушка, ни мужиков на поле не увидела Аня. Увидела она лишь две сиротливо лежащие на столе похоронки и неподвижную мать на кровати. Поняла тогда Анечка, что то, что сломалось вчера в маминой душе, поддерживало до сих пор её жизнь и силы. Закончился для мамы этот ужасный сон, поняла девочка. Навсегда закончился.

***

На картофельном поле сегодня всего пятнадцать человек – остальных подкосила последняя зима. День ясный, немного прохладный, но весна уже вошла в полную силу: отошли давно заморозки, начинает понемногу цвести сирень. Кажется, май в этом году на редкость погожий.
Но что опять стряслось? Видят женщины, как через всё поле к ним несётся Зинаида Васильевна, размахивая руками и что-то крича изо всех своих сил. Только спустя минуту, когда пожилая почтальон уже приблизилась на достаточное расстояние, смогли расслышать: «Девочки, девоньки, победили!!! Победили, понимаете?! Разбили фашистов, загнали их обратно, закончилась война!»
Да, и правда, уже с зимы из райцентра все обещали – скоро всё закончится, бежит немец. Но как слабо верится в Победу даже сейчас, когда она уже не плод фантазий, а совершенно точно свершившееся событие. Победа?.. Значит, не будет больше похоронок? Закончится голод? Вернётся прежняя счастливая жизнь?
Поздним вечером Анечка сидела на скамеечке возле дома. Сейчас должна прийти соседка, которая опекает её, осиротевшую девочку. Наверное, она принесёт с собой какое-нибудь давно припрятанное угощение в честь такого радостного события. Событие ведь действительно радостное. Но не порадуются больше вместе с ней отец с матерью, не потреплет по голове и не сунет в руки пряник, как всегда по праздникам, старший брат. Не соберётся теперь всё селение на главной улице, и не сыграет дед Митяй на своей гармошке, которую унёс с собой на фронт в тот, кажется, далёкий 1941-й год. Впервые за долгое время по щеке девочки прокатилась одинокая слезинка. Анечка приложила руку к спрятанным на груди похоронкам и прошептала: «Не сдержал ты своего слова, братец, но победил. Спасибо тебе… за усердие. Спасибо за победу…»