ПРОЗА. Дмитрий Сарвин
руб.30.00
Наличие: 99999
Единица: шт.

Вдохновение

Звучат первые музыкальные аккорды, и на сцену в световой круг входит рассказчик. Слышен шум дождя. Рассказчик раскрывает зонт и, выжидающе посмотрев на публику, начинает вещать: 
– Все мы любим слушать красивую музыку, любим мечтать под неё, танцевать, иногда музыка заставляет нас любить и даже ненавидеть! Но мы и представить себе не можем, как рождается, как появляется эта музыка на нотном стане!.. Сейчас я приподниму эту завесу таинственности! 
Рассказчик закрывает зонт, и по взмаху его руки музыка и дождь прекращаются, а на сцене медленно, словно на фотобумаге, опущенной в проявитель, появляется комната композитора. Маэстро сидит на стуле, откинувшись всем корпусом на его спинку. Его руки раскинуты в стороны. Он ждёт вдохновения или музы… Ни то, ни другое в комнате не появляется… Он наклоняется к клавишам и начинает наигрывать мелодию «Собачьего вальса»… На это музыкальное произведение из соседней комнаты раздаётся зычный голос Маргариты Львовны:
– Голубчик, нельзя ли потише! Я читаю мемуары Лаврентия Павловича!..
Клячкин (именно он в нашей истории композитор) шумно вздыхает и ещё громче начинает играть «Собачий вальс». В комнату вбегает Лиза (она является супругой Клячкина).
– Валера! Перестань! Мама читает мемуары, ты же можешь потише!!!
– Я работаю! – с нервом в голосе произносит Валерий Клячкин, член союза композиторов, а ныне свободный художник. 
– Я прошу тебя! – Лиза делает драматическое лицо и картинно заламывает руки. – Не делай скандал, я прошу тебя! Сходи лучше за хлебом. Я тебя умоляю! Я список набросала, что нужно ещё купить… 
Клячкин, багровея ушами, медленно подымает руки, словно в молитвенном прошении, и затем резко опускает их, будто хищная птица беря растопыренными пальцами зловещее крещендо! Та-да-да-дам!!! В соседней комнате громко захлопывается мемуарный томик, и шаркающая неотвратимость начинает двигаться по коридору в сторону кабинета, где обосновался Клячкин.
– Доигрался! – сдавленно просипела Лиза.
В этот момент дверь распахивается и на пороге появляется Маргарита Львовна собственной персоной.
– Т-а-а-а-а-к! И кто это сделал?! – угрожающе спрашивает она, уперев руки в бока. 
Лаврентий Павлович ехидно косится на Клячкина с глянцевой обложки своего мемуарного томика, зажатого в руке у Маргариты Львовны. Выше Клячкин смотреть не осмелился…
– Я повторяю вопрос! – поставленным голосом сказала Маргарита Львовна.
– Ва-валера му-зицировал, – заикаясь, проговорила Лиза.
– И что?! А я читала!
И Маргарита Львовна с грохотом жахнула мемуарный томик на рояль. 
Рояль застонал струнами, словно ударили по живому.
– Маргарита Львовна! Я бы вас попросил! – взвился Клячкин, зачем-то схватив с пюпитра ноты.
– Валера, не надо! Я умоляю, не надо! Мама, зачем вы так?! – Лиза металась из стороны в сторону, пытаясь погасить очаг ссоры.
В этот момент в кабинет с интересом заполз шестилетний Яшка, который был в индейском облачении и, по-видимому, находился на тропе войны.
– Я не потерплю у себя дома такого отношения! – гудела Маргарита Львовна.
– Какого отношения? Какого?! – кипятился Клячкин, пытаясь зачем-то свернуть ноты в тугой рулон. 
– Ва-лерчик, не надо! Ма-ма, прошу вас… – Лиза, заикаясь и заламывая руки подбитой чайкой, металась меж двух огней.
– Я вас, Валерий Павлович, терплю уже не первый год, и моему ангельскому терпению приходит… – Маргарита Павловна не договорила, потому что стрела, выпущенная индейцем Яшей, угодила ей точно в лоб.
Она крякнула, попятилась, её массивный корпус опасливо накренился… Но Маргарита Львовна, вовремя поймав баланс, устояла. Скосив глаза на стрелу с присоской, которая покачивалась у неё на лбу, Маргарита Львовна сказала:
– А ну-ка, Яшечка, иди-ка сюда, сейчас бабуля тебе покажет, как в людей стрелять! – и с чмокающим звуком выдернула стрелу.
– Не смей трогать ребёнка!!! – процедила Лиза, багровея. 
– Где ребёнок? Это же малолетний бандит! Чуть меня без глаза не оставил! Ему место в детской колонии, а не в моем доме!
– Это и мой дом тоже! – завизжала Лиза, её словно подменили. – Это мой ребёнок, и даже не смей к нему прикасаться, старая грымза!
Клячкин попытался унять супругу, положа ей руку на плечо, но Лиза так на него взглянула, что он выронил тугой свёрток нот и отступил назад. В этот миг стрела, пущенная «соколиным глазом», просвистела между двумя женщинами, угодив прямо в портрет Иоганна Себастьяна Баха. Старый шнур, на котором висела картина, лопнул, и Бах с диким грохотом рухнул на пол. Лиза ухватила Яшу за одно ухо, а Маргарита Львовна – за другое. Яша заверещал, как раненый индеец Минитук, тем самым ставя всех соседей на уши. Клячкин не в силах видеть всё это закрыл своё бледное лицо руками и трясущимися губами запричитал: 
– Иоганна-то за что?..
Яша завывал на всех диапазонах, Маргарита Львовна драла глотку, пытаясь перекрыть вопли мальца, Лиза визжала в попытках поставить на место мать и утихомирить Яшу. В этот момент соседи снизу стали стучать по батарее, им тут же начали вторить соседи сверху, и кто-то надсадно стал звонить в дверь и с остервенением бухать по ней кулаком. Вся эта какофония обрушилась на бедного Клячкина, и он, не находя себе места, бросился к окну, раскрыл его и… 
Дождь… серебряные нити дождя завораживающее звенели… Клячкин протянул руку, и дождь, коснувшись его пальцев, заиграл на струнах его истерзанной души. Он словно ныряльщик, поднявшийся из морской пучины, вдохнул стосковавшимися лёгкими воздух, полный влажной свежести и покоя. Мокрые листья шелестели мелодию, которую играл дождь… Клячкин ещё раз вздохнул воздух, наполнений озоном, музыкой и гармонией, резко развернулся на каблуках и стремительно пошёл в глубь комнаты. Решительно сел к роялю, положил ещё влажные от прикосновения дождя руки на клавиши, и… 
Он играл так тонко, так проникновенно, что всё вокруг стихло, прислушиваясь к удивительным и чарующим звукам которые рождали его тонкие пальцы, плавно скользящие по клавишам… Затихли соседи, что барабанили снизу, и, словно подчиняясь какому-то закону, тут же замолчали соседи, стучавшие сверху; Маргарита Львовна притихла, удивлённо раскрыв рот; Лиза плакала, прижав руки к груди; маленький Яша, роняя горючие слёзы, тихо и с ожесточением рвал книгу с мемуарами Лаврентия Павловича, а трель звонка становилась всё тише и тише… 
Постепенно гаснет свет, лишь луч прожектора освещает играющего маэстро, затем луч скользит в сторону, нащупывает рассказчика, и он говорит: «…Когда б вы знали, из какого сора растут стихи, не ведая стыда, как жёлтый одуванчик у забора, как лопухи и лебеда…»