|
Трохин Геннадий
|
|
| Геннадий_Трохин | Дата: Пятница, 23 Май 2014, 08:37 | Сообщение # 1 |
 Зашел почитать
Группа: Постоянные авторы
Сообщений: 69
Статус: ![""]("/img/offline.png") | Я родом из Сибири, из г. Новокузнецка. Активно писать начал, когда целый год маялся в лихие девяностые от безработицы. Тогда написал свою первую повесть, которую почти сразу после небольшой доработки опубликовали в журнале "Огни Кузбасса". И пошло и поехало: мои рассказы стали печатать в городских и областных газетах, а далее в литературных журналах, таких как: "Наш современник", "Слово", "Смена","Наша улица", "Чудеса и приключения", "Невский альманах", "Аврора", "Южная звезда", "Сибирские огни", "Огни Кузбасса", "День и ночь", в еженедельнике "Литературная Россия" и в др. Трижды лауреат международного литературного конкурса малой прозы "Белая скрижаль" и призер этого же конкурса за 2012 год. Высшее образование получил в Сибирском металлургическом институте им. С. Орджоникидзе. Инженер-строитель. После института 2 года служил офицером в армии, работал на стройке, в проектном институте. Всё это потом пригодилось в моих литературных потугах. Единственное, о чём я жалею, что не начал заниматься этим раньше, ещё в молодости. Может что-нибудь и получилось из меня путное: не просто любитель русской словестности, а что-то и повесомее. Но назад время не вернёшь - а жаль...
Моя копилка
Сообщение отредактировал Геннадий_Трохин - Среда, 28 Май 2014, 08:21 |
| |
|
|
| Геннадий_Трохин | Дата: Пятница, 23 Май 2014, 08:41 | Сообщение # 2 |
|
Зашел почитать
Группа: Постоянные авторы
Сообщений: 69
Статус: | Конец Гришки-зэка
«Пятый — лишний...» Эту поговорку, странную на первый взгляд, я услышал в больнице. К нам в палату положили четвёртого. Гриша-зэк, начифирённый до «нормы», подсел в обед к нашему столику и, как всегда, витиевато матерясь, сообщил:
— Ну, чо, зажранцы, бля... поздравляю... Не было печали, так...
Здесь я делаю пропуски в предложениях, ибо Гриша произносил непотребные слова. Но как он их произносил! Это надо было видеть. Да-да, я не оговорился, именно видеть. Движение бёдер, мимика, а руки?.. Мат без слов, и только! Когда Гриша выходил покурить, на лестнице собиралось пол-этажа. Такого отточенного мастерства мне ещё не доводилось встречать.
Мы так и замерли с набитыми кашей ртами, отчётливо представляя себе, что такое лежачий больной. А Иван Лукич, домбытовский фотограф, навалившись впалой грудью на трость, сердито замычал, этим выражая своё отношение к услышанному.
Дня четыре «четвёртый» не вставал. Были только видны заострённый нос, уныло торчащий из-под одеяла, худая, с вздутыми венами, рука да старенькая, день и ночь вопросительным знаком согнутая, капельница. Четыре дня и ночи ему не давали покоя: кололи, поили, кормили лекарствами, куда-то увозили на каталке, а в перерывах между процедурами он спал... спал, словно торопился напоследок отоспаться за всю прожитую жизнь.
На пятый день он поднялся. Сухощавый, приземистый, совсем не лысый, лет за семьдесят человек смотрел на нас васильковыми глазами. Звали его Тимофей Степанович. Шахтёр-пенсионер из Абашева. Ненадоедливый и немногословный, он всем пришёлся по душе, вот только... Вначале мы не придали этому значения.
Перед едой он обязательно выбивал ладонями по столу чечётку, приговаривая скороговоркой: «Пятый — лишний, пятый — лишний...» Ел основательно, бережно подбирая заскорузлыми пальцами хлебные крошки. Эта странная присказка у него — как молитва у верующего. Первым не вытерпел Гриша-зэк. Сгорая от любопытства, как-то спросил его:
— Степаныч, ты чо, бля... поминаешь всё какого-то пятого? Пришил кого?..
Я опять делаю пропуски в предложениях...
— Ну, милок, в жизни никого не тронул, — смущённо запротестовал «четвёртый».
— Ты же говорил, бля, что воевал. Неужели никого не...
— Воевал. В артиллерии. Да там разве увидишь кого... Провоевал всего-то... чуть меньше года: в сорок втором попал в плен под Миллерово. Трое нас осталось от всей батареи, да одна винтовка с одним патроном.
По тому, как лежащий к нам спиной Иван Лукич перестал шебуршать газетой, стало понятно, что разговор сейчас превратится в общий.
— Погнали нас, как стадо баранов, прямо в саму Югославию, — продолжал «четвёртый». — Поначалу не кормили. Кто ослабел и не мог идти — пристреливали. Это потом уже буханку ржаного хлеба на четверых стали давать. Не дай бог кому оказаться пятым — день, ну, от силы, два, и каюк тебе! Почему, говоришь, не делились? Эх, милок, потопай-ка весь день на своих двоих... за краюху хлеба. Люди от голода зверели: друг у друга норовили отнять, а ты — делиться. Трое нас с батареи, да ещё один пристал — вместе и держались, а не то... — Тихо выбив ладонями чечётку на острых коленях, он глухо добавил: — Вот тебе и «пятый — лишний», Григорий, а ты... при-ш-шил.
Минуты через три Иван Лукич снова зашелестел газетой, а меня позвали в ординаторскую, заведующая давно обещала показать меня профессору.
Профессор брезгливо мыл руки и сердито бурчал при этом:
— Где вас так угораздило? Гм... с радиацией имели дело? Гм... нет? Гм... с химией? Гм... лет десять назад... гм... с таким заболеванием было примерно столько же... гм... сколько дважды Героев Советского Союза... гм... редкая болезнь, да. Ну, гм... в командировках были? Гм... Рассказывайте, где?
Я назвал десятка два городов, и он сокрушённо качнул крупной головой:
— Гм... Вы знали, что в Белом Камне... гм... был маленький Чернобыль? Да, в печати не сообщали об этом... гм. Да, понимаю, но больше туда не ездите... гм. Договорились?
Идя по коридору, я ловил любопытные взгляды больных и рассуждал про себя: «Какой же пожар они собираются у меня гасить? Профессор так и сказал: загасим... гм, но лежать придётся... гм... долго».
В палате, кроме «четвёртого», — никого. Я навзничь, как подстреленный, бухнулся на кровать и отрешённо уткнулся в стенку.
— Не спите? — сквозь затуманенное сознание пробился голос «четвёртого».
Я резко перевернулся на спину. Он сидел рядом на стуле, подложив под себя ладони:
— Не берите в голову, всё образуется — вот увидите.
Я смотрел в эти васильковые глаза — они словно баюкали, и мне сразу захотелось, чтобы он говорил, говорил как можно дольше. Почувствовав, что я слушаю, «четвёртый» продолжил:
— Сколько мне довелось пережить — не приведи Господь кому... Три раза сажали: один раз немцы, два наши. До пятьдесят первого долбил уголёк в Осинниках за лагерную баланду. Потом таких, как я, определили вроде... на поселение, чтобы два раза в неделю отмечались у «кума». Меня отправили в Зыряновку. Вдвоём с таким же бедолагой соорудили землянку. Почему, говоришь, домой не вернулся? Так нельзя: по пятьдесят восьмой ведь проходил. Списался с родными — сам я с Кубани. Отец с фронта не вернулся, следом брат младший... Мать умерла в сорок седьмом. Жениться не успел. Была одна, дочь наших соседей, так столько лет прошло с тех пор. А тут познакомился со своей Татьяной...
Он вдруг прерывисто задышал, стал торопливо шарить рукой в карманах. Пыхнув несколько раз ингалятором, виновато произнёс:
— В Югославии... заработал. В горах там даже летом холодно, особенно ночью. Ну, так вот... — дальше продолжил он, — в шахтовой столовой она работала. На десять лет её был старше, а полюбила...
«Четвёртый» смущённо махнул ладонью, а васильковые глаза налились такой синевой, что я невольно подумал: «Да за такие глаза женщины с ума сходят».
— Моя Татьяна в молодости, — снова донёсся его тихий голос, — складная была: черноглазая, цыганистая, одна коса чего стоила — во всю спину! А родня её так и не приняла меня: «За зэка замуж! Вон сколько парней сохнет — только моргни глазом».
Пошёл я, как положено, в конце недели к «куму»: так, мол, и так — жениться приспело, а жить негде, да и родня её житья нам не даст. А я не пил, не курил, лишнего не болтал, ни-ни... на работе были мной довольны. Он, думаю, всё обо мне знал. И вы верите: помог ведь. Перевели в Абашево, на другую шахту. Комнату дали в бараке, и зажили мы душа в душу. С получки купили гармонь — отец мой в станице был первым гармонистом и меня научил играть.
На втором месяце она была, когда забрали меня. Пятьдесят восьмая сразу по двум пунктам: измена Родине и шпионаж в пользу иностранного государства. Загремел я на двадцать пять лет в северные лагеря. В третий раз! Когда увозили, Татьяна моя добилась-таки свидания. Сама бледная — лица на ней нет. Лучше бы я пятым-лишним... тогда, в сорок втором...
Он вдруг опять стал ловить посиневшими губами воздух. Молчание затягивалось. Я уже не надеялся услышать продолжения рассказа, когда «четвёртый» с видимым усилием, будто свело горло, снова заговорил:
— Сказала: «Ждать не буду, прости — молодая ведь». А ещё сказала, что ребёнка не будет... И ушла, ни слезинки в глазах. Эх, мать честная!
В пятьдесят седьмом вернулся, а у неё уже трое... Где увидит, ревёт горючими слезами — сильно она любила меня. Муж её, дебошир и прогульщик, пить ещё больше стал. Узнал я, что собирается он с дружками подкараулить меня. Так Татьяна моя тенью за ним ходила, чтобы со мной чего-нибудь не случилось.
Всё-таки они поймали меня. Прижали к стене железными прутьями. Думаю: «Васильченко, всё: смерть твоя пришла». Откуда ни возьмись, — она! Встала между нами и грозит ему: если что со мной случится, то сегодня же от него уйдёт. Навсегда! Лучше бы они порешили меня. Ради такой женщины, на что угодно пойдёшь.
Через полгода женился — ламповщицей у нас работала. А через год, когда у меня двойняшки родились, муж Татьяны зимой замёрз пьяный, как собака. Жена ревновала меня на первых порах: ведь вся улица про мою беду знала.
Он надолго замолчал, очевидно, вновь переживая случившееся с ним много-много лет назад.
Вдруг из своего угла подал голос Гриша-зэк:
— Бля, а духовку-то... прочистил ей?
Увлечённые разговором, мы не заметили, когда он успел проскользнуть в палату. И Иван Лукич, повернув к нам из-за спинки своей кровати правое ухо, уже давно с напряжённым вниманием слушал.
— Какую духовку? — внезапно покраснев, спросил «четвёртый».
Иван Лукич неожиданно для всех с завидным проворством хватил своей изящной тростью Гришу-зэка по спине.
— Я те покажу, бля, как по-людски говорить. Тюремщик проклятый!
Мне пришлось встать, а то Гриша стал не на шутку заводиться. Лукич — тоже хорош: под конец такое загнул, что Гриша-зэк сразу смолк, с изумлением разглядывая своего обидчика.
А через неделю в палату — были только мы с Лукичом — вбегает взволнованный Гриша-зэк.
— Вы чо... бля... сидите?
— А что?
— К Степанычу... бля... его бабы пришли. Одна на костылях... бля...
«Четвёртый» как-то проговорился, что жене два года назад отняли ногу — что-то с сосудами...
Мы вскочили на ноги и, не сговариваясь, гуськом заторопились к выходу. Я сразу признал в черноглазой женщине со смуглым румянцем на щеках его первую, которую звали Татьяна. Чуть тронутые сединой волосы были собраны на затылке в тугой чёрный узел. А с другого бока, прислонившись к плечу «четвёртого», сидела полная, с одутловатым лицом, одноногая женщина...
«Когда беда пришла в дом, — вспомнил я последний наш разговор, — бабы мои не в шутку сдружились. Татьяна придёт то пол помыть, то огород вскопать — я-то уже негожий был...»
Гриша-зэк так затягивался сигаретой, словно курил в последний раз, — он был явно не в своей тарелке.
— Во, бля... как жизнь закрутила всё в узелок. А я не поверил... бля... вначале.
На этом можно было бы поставить точку в рассказе. Но...
Через две недели выписали Гришу-зэка, а вернее, выгнали за нарушение больничного режима: в одну из самовольных отлучек он напился и попал в милицию. А я всё ждал, когда у меня потушат... как обещал профессор. Потом потихоньку ушёл Лукич, а за ним «четвёртый». С ним мы не попрощались — меня перевели на дневной стационар, так что появлялся я в больнице три-четыре раза в неделю. Уже отцвела в прибольничных огородах картошка, а я всё ждал...
И вот через пять лет, как-то ранней весной, меня окликнули на улице. Длинноволосый, борода до пояса, щербато улыбаясь, подваливает ко мне... кто бы вы думали? Не догадаетесь — Гриша-зэк! На нём старенькое пальто с цигейковым воротником, кроличья шапка до бровей и глаза, не наглючие, как у окуня, а... «Фу, ты, чёрт! А где же знаменитый Гришкин мат?»
Мы зашли в кулинарию — там была приличная забегаловка с горячими беляшами.
— Мне сока, — тихо запротестовал Гриша-зэк.
Я поставил на стол два стакана водки по сто пятьдесят, два стакана яблочного сока, по горячему, только со сковороды, беляшу и бросил:
— За встречу!
Гриша-зэк отпил из стакана сока, а к беляшу даже не притронулся.
— Ты чего?
— Великий пост ведь — нельзя.
— Ты что — верующий?
— Родительский день, Василич, а мне ещё на кладбище успеть надо, к матери. Помяни-ка лучше Васильченко.
— Это который же? — холодея, спросил я. — «Четвёртый»?
— Да, Степаныч. На руках у меня умер, — снова отпив из стакана, пояснил Гриша-зэк. — Ты как выписался, — это мне старшая сестра сказала, Галина Михайловна, ей твои усы уж больно понравились, — через месяц я снова загремел в больницу. А следом и Степаныч... Мы ещё перекинулись с ним парой слов. Переживал он, что с тобой тогда не попрощался. А ночью…
Я придвинул к нему стакан.
— Помяни.
— Не могу: я ведь обет дал.
«Какой ещё обед?» — удивился я, и мне вдруг уже расхотелось идти домой. Я всё-всё вспомнил, а главное, эти виноватые васильковые глаза. «Не попрощался со мной...» — с какой-то, непонятной мне, благодарностью повторял я.
— Эх, Василич, как они над ним причитали, как причитали... Веришь, даже позавидовал ему. Прости меня, Господи! — Устремив свой взгляд на потолок, Гриша-зэк перекрестился. Я с опаской тоже посмотрел вверх. — Ещё подумал, Василич, кончать надо со всем этим балаганом. Кому я нужен на этой земле? До смерти жить в общежитии? Женщины? Нужны им мои красные глаза. Знаешь, какая у меня была «кликуха» на зоне? Окунь! Гришка-окунь! Хоть и не мёд нынешняя жизнь... — Он показал шершавые, в мозолях, ладони, задумался.
— А я-то думал: монахи только молятся, — наивно удивился я.
— Ну да! И камни таскаю, и землю копаю — за день так наломаешься.
Всё, услышанное от него, потрясло меня до глубины души. Гриша-зэк и монах. «Во, бля, как всё завязалось в узелок, сказал бы он, будь на моём месте», — с горькой усмешкой вдруг подумал я, а вслух спросил:
— Похоронили где?
— В Абашеве. Вся улица была.
Когда уходили, Гриша-зэк отнёс свой стакан водки двум алкашам, подрёмывающим за соседним столиком, и, что-то сказав им, перекрестил обоих в выпученные глаза... Мы вышли. Повернулись друг к другу и крепко обнялись. Гриша тихо шепнул на ухо:
— Василич, загасили?
— Загасили, — тоже прошептал я, и... мы разошлись. Он пошёл своей дорогой, а я своей.
Вот и вся история про «четвёртого», Гришку-зэка, уверовавшего в бога и ставшего первым монахом, встреченным мною в этом невероятном мире. Все имена я изменил, кроме одного...
Моя копилка
Сообщение отредактировал Геннадий_Трохин - Воскресенье, 25 Май 2014, 07:25 |
| |
|
|
| jbazis | Дата: Пятница, 23 Май 2014, 21:48 | Сообщение # 3 |
|
Группа: Удаленные
| Оба рассказа читаются. Хорошо. Хотя и из серии "не мое".
|
| |
|
|
| Геннадий_Трохин | Дата: Воскресенье, 25 Май 2014, 07:33 | Сообщение # 4 |
|
Зашел почитать
Группа: Постоянные авторы
Сообщений: 69
Статус: | Большое спасибо, что отметили мои рассказы. А что разве есть серия "Не моё"?
Моя копилка
|
| |
|
|
| jbazis | Дата: Воскресенье, 25 Май 2014, 11:28 | Сообщение # 5 |
|
Группа: Удаленные
| Цитата Геннадий_Трохин (  ) А что разве есть серия "Не моё"?
Есть. Я произведения подобной тематики обычно не читаю. Ибо не мое 
|
| |
|
|
| cvetlana_ivankova | Дата: Понедельник, 09 Июн 2014, 14:03 | Сообщение # 6 |
 Постоянный участник
Группа: Постоянные авторы
Сообщений: 206
Статус: | Геннадий_Трохин, Здравствуйте, Геннадий! С огромным удовольствием прочла Ваши рассказы! Понравились все - и темы интересные, и изложение грамотное, и читаются легко! Пишите, с нетерпением жду новых произведений!
cveta061206
|
| |
|
|
| Геннадий_Трохин | Дата: Понедельник, 09 Июн 2014, 15:30 | Сообщение # 7 |
|
Зашел почитать
Группа: Постоянные авторы
Сообщений: 69
Статус: | Цитата cvetlana_ivankova ( ) Геннадий_Трохин, Здравствуйте, Геннадий! С огромным удовольствием прочла Ваши рассказы!
Спасибо за обнадёживающий озыв на мои рассказы. Очень рад, что вам понравилось.
Геннадий.
Моя копилка
|
| |
|
|
| Мила_Тихонова | Дата: Понедельник, 09 Июн 2014, 15:46 | Сообщение # 8 |
 Долгожитель форума
Группа: Постоянные авторы
Сообщений: 19797
Статус: | Геннадий! Я просто зачиталась! Замечательно, интересно, так написано, что читается без запинки. Вы просто мастер. Спасибо!
И непременно выложите что-нибудь ещё.
Буду ждать.
Мила.
|
| |
|
|
| Геннадий_Трохин | Дата: Вторник, 10 Июн 2014, 18:21 | Сообщение # 9 |
|
Зашел почитать
Группа: Постоянные авторы
Сообщений: 69
Статус: | Цитата МилочкаТ ( ) Геннадий! Я просто зачиталась! Замечательно, интересно, так написано,
Здравствуйте, Мила. Мне прямо не по себе от вашей похвальбы по поводу моих рассказов. Но за "мастера" спасибо. Вы так считаете? Прочёл ваши стихи - до сих пор под впечатлением от их правдивости и душевности. Спасибо. По вашей просьбе выкладываю ещё один рассказ - историю моей семьи.
Дети каторжников
Один большой-пребольшой чиновник из правительства выдал однажды (уж очень, видно, «достали» его наши, одуревшие от нескончаемых забот, шахтёры): «Вы — дети каторжников. Ка-а-тор-р-ж-ников, понятно вам?» А было это уже после расстрела Белого дома.
На следующий день в нашем «Кузнецком рабочем» на второй полосе жирнющими, как антрацит, буквами было напечатано, почти как у Короленко: «Дети каторжников...» и далее по тексту. Ай-яй-яй! Как нехорошо обзываться, даже если тебя «достали». А ты попробуй-ка прокормить семью из четырёх едоков, да ещё на такую зарплату. Моли Бога, чинуша, что это тогда было, а не сегодня. Съели бы, как Кука, за милую душу! Да ты бы сам по доброй воле не вышел к народу: времена уже не те... Не те времена! Это верно. А слова эти задели меня за живое настолько, что я все эти годы был, как тот инопланетянин, не в своей тарелке. Не цинизмом задели, нет, а скорее правдой поразили они меня. Не ошибся ведь чинуша: как в воду глядел. Сужу я об этом по своему сыну. Две семьи поставили эту отметину на крутой лоб моего голубоглазого русоволосого парняги. Начну с жены...
Когда она рассказала мне об этом, не поверил. «Ну, заскоки, у кого их не бывает, — подумалось мне тогда. — Княжна, понимаешь, из рода Вяземских». Подбавилось, правда, немного французской крови, от прабабки, и немецкой — от прадеда. А бабку жены, Александру Адольфовну Клопенбург, я застал ещё в живых. Своенравной была — знала себе цену. Фамилию свою так и не променяла на чалдонскую. Мишу своего, потомка казаков ещё с ермаковских времён, держала в строгости. Да и как не держать-то было, когда на каждом шагу постреливали в него женские глазки.
Читали, наверное, у Шолохова про казаков Мелеховых, обличьем своим ещё на турков смахивающих? Так это почти про её мужа. Нравом был только мягче и ростом повыше — не зря ведь на царскую службу взяли в лейб-гвардию, в роту «чернявых». Во время штурма Зимнего стоял в оцеплении Дворцовой площади, чтобы юнкера с офицерами не прорвались на помощь. Не знал он тогда, что сероглазая девчонка Шурочка Клопенбург испуганно вздрагивала в огромной квартире на Невском от близких выстрелов и мата возбуждённой толпы.
Отец её, действительный статский советник, служил в Министерстве иностранных дел, а может, не действительный вовсе, но говорили в семье, что чином был не ниже полковника; умер перед революцией, оставив двух дочерей, и сына Бориса на руках у своей жены. А в восемнадцатом, в самый разгар красного террора, бросили они свою роскошную квартиру и, спасаясь от неминуемого расстрела, бежали вчетвером в далёкую Сибирь.
Высоченный черноусый молодец в солдатской шинели сразу приглянулся молоденькой, кудрявой исполкомовской машинистке: «Не как другие — надёжный мужчина». В село Бачаты, в дедовский ещё дом, привёз председатель комбеда молодую жену. Характера Шурочке не занимать было. Но когда муж во главе чоновского отряда гонялся за бандами по лесным дорогам, ночами не спала, молилась за своего Мишу. И когда уставшие бойцы спали в их большом доме, заставила мужа научить её стрелять.
Только два сына, таких же чернявых, как их отец, выжили из четверых её детей. Всему научилась Шурочка: корову доить, землю пахать. Долго скрывала от властей, что знает французский язык (гимназия для благородных девиц в самом Смольном — не шуточки тебе). Немецкий тоже знала, как свой родной, русский, но не призналась — по документам была из семьи простых служащих. Десять лет потом в школе учила детей французскому языку. В тридцать пятом мужа исключили из партии. По её вине: тайком окрестила сыновей.
В сорок первом старший в семнадцать лет ушёл добровольцем на фронт. А следом младший, прибавив один год. Ночами молилась за сыновей. В сорок втором и до мужа дошёл черёд. Осталась совсем одна. Вскоре пришла страшная весть о её любимом брате Борисе. Странное ведь дело: голубых кровей, полунемка, вроде бы обиженная советской властью — почти всю свою жизнь была на положении беглой каторжницы, — а молилась за победу новой власти. И дождалась... Когда мужчины её вернулись, поставила свечу за советскую власть, что сохранила ей сыновей и мужа. Старший сын вернулся только инвалидом: с перебитой правой рукой и испаханным осколками телом. Он-то и стал отцом матери моего сына.
«Хорошо ли они воевали за вашу советскую власть?» — пряча за очками ехидную улыбку, спросит всё тот же чинуша. А, как все русские в «этой» стране, живота не жалея. Две «Красные Звезды» у старшего, лейтенанта-артиллериста, только вторая где-то затерялась в ворохе штабных бумаг после тяжёлого ранения, и орден Отечественной, не считая медалей; орден Октябрьской революции — уже в мирно время. У младшего, моряка-водолаза, медалей — во всю грудь. И нервы... нервы... А как без них, когда прямо на его глазах выбрасывало из пучины товарищей с распухшими до неузнаваемости, чёрными, головами.
И не просили у власти ничего. Кровь не позволяла им гнуть спину. Старший сын живёт в «хрущёвке». А младший давно уже умер. От чего умирает водолаз? Нервы, почки и сердце — глубина холодная не для них.
А дед Миша, казаковатый седой молчун? Только незадолго до своей смерти получил он однокомнатную квартиру возле самой объездной дороги, потому что их землянка на Береговой улице, около нынешнего танцзала, пошла под снос. А не то... Ладно, молчу. А Шурочка (Александра Адольфовна) умерла на пять лет раньше своего Миши. Лежат они теперь на Кузнецком кладбище бок обок: княжна по крови и сибирский чалдон, отдавшие власти всё и не получившие взамен, кроме крохотных пенсий, ничего.
А вот с моей стороны... Даже не по себе иной раз становится. Жизнь с моими родичами такое вытворяла! Начну с материнской линии.
Бабка моя, Анна Васильевна Дурова, преставилась на 11З-м году (о ней даже писали в нашей газете). Застала ещё крепостное право. Вот это свидетель, скажете. По её прожитым годам можно историю России двадцатого века изучать. Девчонкой была, когда снялась со своего насиженного места семья Быковых, малоземельных крестьян из Рязанской губернии, и отправилась в неизведанную Сибирь. Земли там, говорили в деревне, хоть сколько бери. Мать умерла в дороге. В семнадцать лет выдали её замуж за их же деревенского, тоже сироту, Васю Дурова. Батрачили. Через два года хозяин одарил их за «ударный труд» тёлкой с овцой. И зажила семья Дуровых своим двором в алтайской деревне Кытманове.
Всё помнила баба Нюра: как звали первого их жеребца, сколько держали коров, овец, сколько пудов пшеницы снимали. Восьмерых родила она.
До тридцатого года жили, и горя не знали: хлеб пекли, коров доили. Хоть небольшой, но достаток всё же был. А в тридцатом... С четырьмя малолетними детьми забросила их судьбина-мачеха в край Нарымский, с болотами непроходимыми да с тайгой нехоженой. Кинули им по мешочку муки на каждую семью и оставили одних на погибель в жуткой, незнакомой земле.
Мужики принялись копать землянки, а внизу — вода. Ели кору, лебеду, крапиву. Пухли от голода, болели и умирали. Двоих ребят: Васю и Дуняшу схоронили в нарымской земле. Выжили моя мать и её сестра — погодки. Если бы не обручальные кольца да кое-что из одежды, которую успели захватить с собой, когда под конвоем угоняли их из родной деревни, истлели бы уже давно их белые косточки. Отдали они всё председателю сельсовета Нарымского поселения и ударились в бега, в неблизкую землю Кузнецкую. Там уже жили их взрослые дочери и сын Микиша. Жили своими семьями.
Как они плыли по Оби, как ехали на поезде, один бог свидетель. Без денег, без еды, на дворе — осень, а они разутые, раздетые. Побирались, ели корки от арбузов и дынь. Голодали — жуть! И вот, когда до желанного дома, где жила одна из дочерей, оставалось совсем немного, не выдержало сердце у их хозяина...
Есть одно место в Новокузнецке: «Болотная» называется. Кто только ни селился здесь: спецпереселенцы, беглые, как мои, всякое ворьё и просто бездомный люд. Землянки строили из черёмухи и осины — заросли их были до самой Томи. Стены обмазывали глиной, ею же заливали пол. Крышу крыли соломой вперемешку с камышом. Голодно было... Чтобы не замёрзнуть зимой, ночью ходили на угольный склад воровать уголь. Но в школу всё-таки пошли две Нарымские сестрицы. Семилетку окончили.
Это потом уже, в войну, когда моя мать работала заведующей магазином, встретила она однажды деревенского активиста, который раскулачивал её семью, едущим на ассенизационной бочке. Спился, говорили люди, и пропал. Есть на свете Бог, спросите? Да, вероятно, есть.
Четыре сестры остались от когда-то многодетной семьи Дуровых. Старшая жила в Осинниках, за шахтёром была замужем. Нарымская сестричка моей матери и средняя сестра всю жизнь прожили в «Болотной». Была там улица под названием Флотская, вся в зарослях черёмухи и ранетки. И ведь трудно жили, небогато (в каждой по трое детей), огородом жили, за счёт скотины, которую держали до самого сноса, а погулять любили. В выходные, в праздники. Мужья их были, если на современный язык перевести, чтобы понятнее было, крутыми мужиками, которым сам чёрт — и сват, и брат! Жизнь каждого ломала так, что согнуться можно было, и не выпрямиться. А эти, когда выпьют, любили покуролесить и покуражиться. А так мужики молчаливые, со спрятанной в глубине глаз хитринкой: мол, вешай-вешай на уши лапшу, да только я — воробей стреляный, на мякине меня не проведешь.
В сорок первом два моих дяди почти с первого дня на фронте: один на флоте, другой, из Осинников который, в пехоте. Осинниковский, дядь Коля его звали, за всю войну ни разу, даже вскользь, не был ранен, как заговоренный. Много лет спустя он мне признался, когда умирал медленной, мучительной смертью:
— Идёшь, Геннадий, в атаку, кругом кровь, товарищей убивает, а сам про себя богу молишься, просишь его, чтобы не дал погибнуть, и ведь если бы верующим был, а то так... Сколько людей побило рядом со мной, а я... будто под богом. — Он скривил искусанные от боли губы и, тихо постанывая, стал ходить по коридору. — Вот, Геннадий, видно, расплата мне пришла за то, что они там остались, а я здесь, живой. Господи, если бы знать заранее, что такие мучения меня ожидают в будущем, лучше бы там остался, с ними...
Несколько раз он приезжал на консультацию к какому-то «светилу» насчёт своих ног, обмороженных ещё под Сталинградом, останавливался у нас. И я не помню, чтобы он хоть на час бы прилёг. Очевидно, боль терзала его тело с невероятной силой и коварством. В одну из таких ночей я узнал от него, что мужчины перед смертью целуются друг с другом в губы, взасос. В забое ведь, что в подводной лодке, смерть — одна на всех.
Последний год его жизни был самым мучительным: вначале отняли пальцы, потом ступни, потом до колен, а потом... За что такие мучения отвалил Всевышний одному человеку? Только на похоронах я увидел два солдатских ордена Славы и два знака шахтёрской...
Ну а второй, который воевал на флоте? Тот любил, по словам родственников, «фраернуться». Если крепко выпьет, то всем будет рассказывать, как с самим Ворошиловым пил спирт в землянке. А когда с фронта приехал, то первое время кобуру носил, и если что не по нему, хватался за неё, матерился; ему держали руки, уговаривали: «Митрий, да ты что? Никто и не хотел... Фронтовик...» Раскрыла секрет его вездесущая супруга.
Однажды, когда он спал, открыла она эту зловещую кобуру, а там... Правда, кроме своей младшей сестры, никому не сказала. Да что там... Разнеслось, как тополиный пух по ветру. Выструганный из дощечки пистолетик там лежал. Потом ещё болтали, что крутил он кино на сборно-призывном пункте в Новосибирске. Профессия у него была редкая по тем временам — киномеханик. Помню, все стены в их доме были обклеены афишами, пахло клеем и какой-то, нездешней, удивительно красивой, жизнью. Неправда всё: когда повзрослел, показал мне двоюродный брат его военный билет. Воевал он в Днестровской флотилии, пулемётчиком на мониторе «Железняков», и в морской пехоте. Медалей — полный набор. Две — «За отвагу». А ведь из раскулаченных крестьян был, голь перекатная. И тоже болотинский.
Лежат уже в сырой земле три сестры — последние из большой, дружной семьи Дуровых. Осталась самая младшая, моя мать. Удивительно то, что смерть их всех забрала в феврале. Уже и мать с облегчением вздохнёт в конце февраля: «Ну, теперь Господь до следующего февраля не заберёт. Можно жить и не тужить».
А отец мой, паровозный машинист, — сын настоящего каторжника-кандальника. Есть под Ачинском, в Красноярском крае, небольшой городок Боготол. Все здешние мужики работали на железной дороге, отцова семья тоже. Пятеро их у матери. Отец мой — самый младший. Мать его после гибели мужа на первой мировой войне сошлась со ссыльным поляком. Был он после каторжных работ отправлен на поселение в их городок. Только успели родить одного младенца, когда грянула революция. Похоже, большой зуб имел поляк на прежнюю власть: ушёл, не раздумывая, с красногвардейским отрядом на Колчака. Ушёл и как в воду канул: ни слуху, ни духу о нём. И до сих пор.
Окончил отец школу фабрично-заводского обучения и в шестнадцать лет уехал на Кузнецкстрой. Определили его к железнодорожникам, в мастерские. Поселили новоиспечённого слесарька в палатку — много их было на месте цветочного рынка, что на проспекте Энтузиастов. Старательного паренька заметили и вскоре перевели на паровоз. А в девятнадцать лет — редкая по тем временам карьера — стал он машинистом. На фронт не взяли: машинисты нужны были на заводе.
Старший брат его, тоже машинист, «сел» за аварию на десять лет. На Сахалине рубил лес. А средний брат с сестрами остались в Боготоле. Все они давно умерли, отец остался. Приглашал его недавно племянник погостить приехать в Боготол. Тоже машинист, только на электровозе. Да куда теперь поедешь? Возраст... а на билеты двух пенсий не хватит. Слышишь, чинуша, это в ваш огород камешек. Наворотили вы дел — внукам не разгрести.
Вот тебе и каторжники! Страну обустроили, тебе дали возможность выучиться. А теперь коришь, что они — каторжники. Скажешь, наверное: «Ну и родословная же у твоего сына: до третьего колена, и всё». А какая, скажи-ка на милость, родословная может быть у него? Ведь одна прабабка его крепостной была у помещика. Чем гордиться ей было? Каким таким родом своим? Рабство, оно всегда без памяти и благодарности. Одну злобу и смуту будит оно в сердцах. А ты: какая это родословная? Другая всю свою жизнь скрывала от властей своё происхождение, чтобы живой остаться.
О дедах и бабках своих, прокладывавших своими руками дорогу к лучшей жизни, мы с сыном будем помнить всю оставшуюся жизнь и внукам передадим, а они своим….
Как же ты прав, чинуша! Действительно, мы — дети каторжников. Да не только мы с сыном. И от этого нам никуда не деться.
А чинушу того выгнали из правительства. Помните, пытались как-то в коробке от ксерокса вынести из Кремля пятьсот тысяч долларов. Одним из несунов и был тот чинуша. Бог шельму метит. А то — дети каторжников, дети каторжников…
Моя копилка
Сообщение отредактировал Геннадий_Трохин - Суббота, 14 Июн 2014, 21:37 |
| |
|
|
