РЕЦЕНЗИЯ на повесть Сергея Адодина «Человек с мешком»

Хорошие рецензии пишутся по горячим следам. Когда книга только что прочитана, предание ещё свежо, самые меткие остроты ещё не выветрились из головы (и ты полон надежд при случае обязательно их ввернуть, не ссылаясь на первоисточник) – в общем, когда автор поделился с тобой всем чем мог, и тебе в свою очередь не терпится поделиться с кем-то другим. Но это – рецензии. А что насчёт хороших книг?

Если книга хорошая, говорить о ней можно в любое время. Такие угли не гаснут.

«Человек с мешком» Сергея Адодина – хорошая книга. Впервые рецензент прочёл её полгода назад, но она не забылась, не затерялась среди других прочитанных после книг.

Её главная особенность – пожалуй, в том, для какого она написана (или, говоря более технично, на какую целевую аудиторию рассчитана). Читая «Человека с мешком», ты долгое время этого не понимаешь. Главный герой, Юрий Мотылёв – живущий свою далеко не лучшую жизнь взрослый, который проваливается то в свои детские воспоминания, то вовсе в сказочную реальность, в которой практически все кроме него – дети. И это скольжение между взрослым (с бумажками, флешками, спасительным утренним аспирином и костями сушёной камбалы) и детским мирами (впрочем, насколько детским можно считать мир, где дети «иногда погибают») иногда вызывает недоумение, непонимание, всё-таки детскую или взрослую книгу ты читаешь. Здесь, впрочем, вспоминается мастодонт детской литературы Чуковский, призывавший «не забывать, что поэзия для маленьких должна быть и для взрослых поэзией» – что, во-первых, справедливо в той же мере для прозы, а во-вторых, работает и в обратную сторону, напоминая нам об условности границ между ребёнком и взрослым. Во всяком случае, читателю «Человека с мешком» выпадет возможность почувствовать себя и тем, и другим. Так что, можно сказать, написан «Человек с мешком» не для (и не про) взрослых или детей, а для (и про) людей (и, что немаловажно, хороших).

Место плохим, впрочем, в повести тоже есть. И здесь, как это часто бывает, внимание привлекает антагонист – многоликий Омбрэ дель сако, в честь которого она и названа. В одной из своих ипостасей, франтоватого Льва Францова, который обещает показать детям всякие интересные штучки, а затем они пропадают без вести, он особенно ужасающ. Он точно знает, какой ключ к ним подобрать (мальчика заманивает коллекцией холодного оружия, девочку – кукольным театром), и эта личина подмосковного маньяка, словно вышедшего из криминальной хроники, до сих пор кажется рецензенту самой жуткой из всех его личин, а этот эпизод – одним из самых удачных (хотя и несколько провокационным – в силу своего болезненного правдоподобия). И здесь мы выходим на вторую особенность повести: «Человек с мешком» с жанровой точки зрения так же многолик, как его главный злодей, балансируя между триллером, социальной драмой, сказкой и макабром. Всё это, а также аллюзии, реминисценции, бродячие сюжеты и весь прочий интертекст, смешано в весьма вкусной пропорции. Некоторые классические образы автор обыгрывает весьма неклассическим образом, так что они внезапно для нас и самих себя обретают новую жизнь. Постмодернистские игры с интертекстом сегодня стали уже чем-то привычным, и всё же рецензент берёт на себя смелость утверждать, что некоторые хорошо знакомые нам сюжеты автор умудрился обыграть совершенно новаторским образом, а к некоторым плохо знакомым нам сюжетам до него и вовсе никто (или почти никто) не подступался (и в этом отношении текст оказывается местами настолько хорош, что автор словно бы сам не до конца осознаёт, насколько интересные вещи он делает).

Вообще «Человек с мешком» напоминает «Лабиринт фавна» – ещё одну историю, в которой точно так же есть место и триллеру, и социальной драме, и сказке, и макабру и которая искусно делает вид, что отсылает тебя к классическим сюжетам (столь искусно, что ты даже начинаешь верить, что действительно где-то про это слышал или читал), – но напоминает не этим и даже не испанским колоритом (помноженным на антураж комедии дель арте), а перманентным ощущением, что тебе что-то не договаривают. Водят за нос. Страшно сказать, обманывают. Но обманывает не автор, а сама по себе сказочная стихия, отнюдь не добрая в привычном понимании этого слова (и даже когда всё как будто бы закончилось, и даже как будто бы хорошо, лёгкий флёр недоверия к этому «хорошо» всё равно остаётся). Впрочем, правдивость, честность – это на самом деле как раз одна из главных, если не главная тема повести. Честность в самом сложном её измерении – перед самим собой.

Честность, или, вернее, откровенность – это свойство, присущее всей повести. Разумеется, автобиографической её нельзя назвать, да и ощущения, что автор «писал с себя», на самом деле нет. Но в то же время какие-то элементы авторского опыта и мировоззрения периодически прорываются через тонкую ткань текста. Так, трудно сказать, где заканчивается начитанность автора и начинается начитанность героя, которую они оба со всей мощью то и дело обрушивают на читателя: тот, не успев переварить отсылку на Эдгара По, тут же получает аллюзию на Шукшина, а потом его добивают Пройслером. Современному неэрудированному (будем честны) читателю такое обилие интертекста может показаться избыточным, но здесь рецензент всецело на стороне автора: читателя нужно к себе подтягивать без всякой снисходительности. Однако надо отдать автору должное: во второй редакции (а рецензент читал обе) автор приструнил фантазию, разбегавшуюся в разные стороны, и придал ей чёткую векторную направленность, отчего повесть стала менее эклектичной и обрела бо́льшую, нежели прежде, целостность (но несколько потеряла в лёгкости).

Впрочем, хорошая рецензия требует «наряду с достоинствами» указать на недостатки и плеснуть в автора ложкой чего-нибудь чёрного. В случае «Человека с мешком» в ложке оказывается некоторая неровность повествования, вызванная, пожалуй, указанным присутствием авторского я, отчего текст местами становится неловким, наивным, а повествование идёт не всегда ровно. К тому же автор, словно переживая за неопытного читателя, который не все аллюзии увидит и оценит, иногда подпихивает их немного навязчиво, слишком уж густо рассыпая по тропе хлебные крошки. С точки зрения технической сделан «Человек с мешком» не идеально: как образец сюжетостроения не продемонстрируешь, в палату мер и весов не пошлёшь. Однако он, как говорится, неладно скроен, да крепко сшит. Зоркий глаз, может, и найдёт за что зацепиться, но вместе с тем цепляться-то и не хочется, а хочется сопереживать и сочувствовать. И уж что-то, а пространство для сопереживания повесть предоставляет в избытке. Как и для удивления. А удивить – это, пожалуй, лучшее, что может сделать произведение во времена, когда уже никого ничем не удивишь.

Д.А. Огнев
литературный редактор