Что видят дети и забыли взрослые?

Сборник издательства «ИНОЕ» «Сбой матрицы», который в настоящий момент готовится к выходу, — собрание историй о том, что наша привычная реальность — это вовсе не константа. Она больше, сложнее, глубже, динамичнее, чем мы готовы признать. Взрослому с его устоявшимся в рамках научных гипотез сознанием сложно такое даже представить. А вот детям… Вы же замечали, что иногда они будто видят и слышат то, чего для вас попросту нет? Эту тему развил Антон Дронов в рассказе «Изнанка». Предлагаем погрузиться в концепцию автора и понять, что же двигало его «пером», когда он работал над своим произведением.

Корреспондент: Антон, истории о детстве обычно радужные. Авторы пишут о детях, которые видят что-то в стиле чудесных единорожек, парящих в облаках. А у вас... не так. Откуда взялся столь нетривиальный, можно даже сказать, мрачный взгляд на мир глазами ребенка?
Антон: Даже не знаю… В мире ребенка все кажется каким-то необычным, не таким. Я помню себя в детстве, частично. Это было волшебное время, спасибо родителям. Но часто за тривиальными вещами скрывались детские страхи. Например, было страшно смотреть в старый пыльный чулан или страшно в сумерках наблюдать за лесом. Но при этом все это очень манило. Помню, я часто был идейным заводилой, причем, выросший на «Секретных материалах» и страшилках Стайна, не всегда самым мудрым. Мог придумать игру «найти маньяка с 1 000 трупов», или поиграть в «Крик» по моему любимому фильму ужасов, или пойти по грибы в лес (мы жили в пригороде Сочи) и потеряться там случайно… Поэтому я бы сказал, что это не мрачный взгляд, а взгляд обычного ребенка в теле взрослого. К сожалению, с возрастом эта способность утрачивается, и тривиальности кажутся тривиальностями, не более.

Корреспондент: Видели ли вы сами, когда были маленьким мальчиком, что-то, что было недоступно взрослым?
Антон: Ой, конечно! Чего я только не видел! Сейчас это уже кажется мне великой глупостью, но тогда было очень интересно и местами жутко. Есть пара историй из детства. Например, как я сижу, в возрасте около трех лет, играю и тут поднимаю голову и говорю: «Люня польняя». Окон в комнате не было. Мама выходит на улицу — и действительно, луна там полная. Откуда я это знал — неизвестно. Другой момент: я часто разговаривал на своем тарабарском (пока не начал говорить) с нашим псом, и он сидел и как будто слушал меня. Да, в принципе, много таких моментов было. Вот еще — стук в дверь, которую я открыл, за день до того, как умерла моя прабабушка. Что-то я уже сам забыл, помнит мама…

Корреспондент: Как считаете, дети действительно способны воспринимать больше, чем мы? С чем это может быть связано?
Антон: Тут пусть меня закидают тапками… Я верю, что дети — особые, так скажем, существа. Ну как говорят, до 7 лет они ангелы в христианстве, или, например, что они помнят свои реинкарнации, если брать буддизм. На мой сугубо личный взгляд, дети — открытые для, так скажем, «изнанки» мира, но в какой-то момент этот поток перекрывается. Чем? Установками взрослых, которые мы впитываем. И все, перед нами уже маленький взрослый, который забывает ту самую детскость.
Ну и не забываем про воображение, которое чистое и любопытное в это время. Оно создает поле, к которому притягивается все необъяснимое. Например, меня вот мама спрашивала до трех лет, кем я был в прошлой жизни. И я ответил, что был полицейским, мы с семьей полетели на море в отпуск, но на борту был преступник. Он открыл стрельбу, я ринулся его останавливать, но меня пристрелили. Вот так… Причем мама с папой не могут вспомнить, чтобы я смотрел что-то такое по телевизору. Они фильтровали контент очень хорошо. Да и слова, типа «убили», «самолет», «отпуск», не были мне еще знакомы.

Корреспондент: В вашей истории есть учительница Кристина Анатольевна, которой удается расширить горизонты своего восприятия. Что требуется для такого расширения? Каким складом ума или характером надо для этого обладать?
Антон: Наверно, в первую очередь нужно искренне любить детей. Почему, собственно, она и учительница. Работая с начальной школой, она впитала в себя ту детскую искренность (а дети искренни, даже когда верят в то, чего, на наш взрослый взгляд, нет), непосредственность, и ее психика адаптировалась к окружающему миру. Не знаю, вера в условность границ нашего мира, — может быть, так. Как говорят (если перефразировать), хочешь познать мир — стань ребенком, чистым, открытым.

Корреспондент: Чем является «изнанка» в концепции вашего произведения?
Антон: «Изнанка» в концепции моего рассказа очень похожа на фильм «Матрица», как ни странно. Это истинный мир, не прикрытый взрослым сознанием. Там есть свои существа, своя атмосфера. Он древний, опасный. Или как концепция матрицы, кстати. Тоже очень подходит. Но тут есть важный момент: дети так или иначе защищены. Они могут видеть и слышать «изнанку», но «изнанка» не способна прорваться через завесу, однако со взрослыми совсем не так. Они начинают сходить с ума, делать странные вещи. Наверно, этот ужас от видимости «изнанки» и делает их сумасшедшими. Плюс ко всему «изнанка» существует, пока хотя бы один человек о ней знает, поэтому именно дети с их сознанием остаются последней преградой человечества.

Корреспондент: Как ваше представление об «изнанке» коррелируется с принятыми в современной литературе концепциями?
Антон: Даже не знаю… Ну, везде, где есть двоемирие с мрачным подтекстом. Можно, скорее всего, сопоставить «изнанку» с миром Сергея Лукьяненко в «Дозорах», но это очень условно. У него взрослые и дети могли путешествовать туда хотя бы на время, а у меня — нет. Да и никаких магических способностей «изнанка» не дает.
Я, если честно, после рассказа решил развить тему «изнанки» до романа о мальчике Тирвене из фэнтезийного мира, который имеет перекличку с моим рассказом «Изнанка». По сути, там действия происходят в давней древности. Захватила меня эта идея…

Корреспондент: Есть ли у нашего мира какая-либо «изнанка» с точки зрения науки?
Антон: Наверно, как я уже говорил, можно сопоставить мою «изнанку» с идеей «матрицы», так распространенной в конспирологических кругах. Но вот не уверен, можно ли это назвать наукой. Хотя вроде бы есть такая философская концепция — гипотеза Бострома, но она говорит о компьютерной модуляции нашего мира. Грубо говоря, моя же «изнанка» — это истинный мир. Настоящий. А взрослые там живут в некой условной симуляции. Что-то, наверно, от «матрицы» в ней есть.
Еще существует эффект Манделы: мы хотя бы раз точно сталкивались с тем, что помним то, чего на самом деле не было. Тоже интересная концепция. Она возникла после того, как построили адронный коллайдер. Типа, частицы, столкнувшись, наслоили несколько миров друг на друга, отчего тоненькие детали могли поменяться. Ну или это просто вопрос ложных воспоминаний и эффекта толпы. Кому как удобнее верить.
У Дональда Хоффмана, ученого-когнитивиста, есть концепция, видим ли мы мир таким, какой он есть, или же таким, каким он должен быть. То есть наше восприятие — это как окно в реальности, какой она и должна быть… Или такой, какая она есть? Тоже интересно.

Корреспондент: Вы бы согласились погрузиться в один из снов Кристины Анатольевны?
Антон: Конечно! Ну, я совсем не показатель. Меня манит все странное, непонятное, даже страшное, хотя я, прямо скажем, плох в хоррор-играх. Не могу играть один, настолько воображение шарашит. При этом все ужасы пересмотрел, что выходят. Поэтому я бы с удовольствием погрузился в мир Кристины Анатольевны или в ее сон, чтобы воочию увидеть наслоение «изнанки» на нашу реальность. Вот такой я дурачок. Если бы я был персонажем фильма, то я тот, кто открывает запрещенное. Я бы не выжил точно!

Корреспондент: От вашего рассказа мурашки бегут по коже. Как считаете, откуда такой эффект? Что так сильно тревожит читателя?
Антон: Правда? Бегут? Я, наверно, излишне погрузился в текст и не замечаю этого… Эффект, скорее всего, в том, что взрослые не видят глазами детей. Пугает то, что они не могут посмотреть, пощупать, осознать, но их дети подтверждают, что оно есть. Это как ждать опасность, но не наблюдать, откуда она свалится на вашу голову. И дети… Самое страшное для любого взрослого — их фантазия, которая здесь становится реальностью. Не призраки, не какие-то магические способности, а именно реальность, о которой взрослые даже не догадываются, но в которой живут. Вот представьте хотя бы на секунду, что вы тоже видели «изнанку» в детстве, а потом… забыли, но иногда краешком глаза вы ее выхватываете в тенях, в «показалось»…

Корреспондент: И наконец, приоткройте завесу тайны: почему мир не хочет, чтобы его помнили таким, какой он есть на самом деле?
Антон: Если отвечать научно, то тут истоки в Иммануиле Канте, который говорил, что наш разум работает как система фильтров, отсеивая все ненужное или непонятное. В его понимании пространство и время как «очки», и мы не смотрим на мир напрямую, а видим через эти структуры. Реальность бесконечно сложна на самом деле, поэтому эволюция создала подобную упрощенную модель, чтобы быстро добывать пищу, искать отношения — жить. Полная картина не нужна для жизни. Да и следом квантовая физика нам показывает, что на уровне элементарных частиц пространство и время работают иначе, чем в обычной жизни. С этой позиции не мир прячется от нас, а мы — от мира.
А вот если брать околоэзотерические теории (да! мы, писатели, и в такое погружаемся), то тут вопрос открывается иначе. Есть определенные силы, которые не хотят, чтобы мы видели мир таким, какой он есть на самом деле. Возможно, это иные цивилизации или ограниченная группа людей. И пробуждение массы от иллюзии означает конец самого этого мира. В индуизме и буддизме есть понятие Майя — великой иллюзии или божественной игры.
К тому же концепция Архонтов тоже играет роль. Демиург, который создал мир и все живое, поддерживает души людей, питаясь их страхами, страданиями и неведением. Истинная память тут как смертельный вирус. При этом коллективное бессознательное соткано из мыслеформ, и этот коллективный «сон» (назовем так) защищает сам себя. Он и объявляет безумцами тех, кто начинает видеть реальность сквозь иллюзию.
Я бы ответил, что мир не хочет, чтобы его помнили таким, какой он есть, потому, что мир реальный — жестокая среда, где жизнь любого из нас может прерваться за считаные мгновения. В том мире нет морали, только закон силы. Все страхи оживают, а опасения находят свое подтверждение. Поэтому мир рассказа «Изнанка» — это защита, а не проклятие.

Корреспондент: Над вашими словами хочется подумать. И, конечно, еще раз (или не один) прочитать ваш рассказ для сборника «Сбой матрицы».

Корреспондент пресс-службы издательской группы «Союз писателей»
Екатерина Кузнецова