В утренние часы город казался мне огромным серым монолитом, на который с небес опустилась холодная туманная дымка. Рассвет только занимался. Я открыл форточку и задумался, глядя в окно.

По телевизору фоном гундела криминальная новостная передача: проникновенно-сочувствующий голос диктора, тревожная музыка, подробности чужих смертей. Про убийцу рассказывали обстоятельно, с интересом. Про тех, кого он убил, — куда меньше.

Я вроде бы привык к такому, но в этот раз зацепило. Слушаешь — и получается, что маньяк — какая-то особая порода. Даже рожа у него должна быть особенная, чтобы сразу понятно: держись подальше. Или уж, на худой конец, взгляд не как у всех.

Как вообще должен выглядеть маньяк? Как его определить, пока он ещё никого не убил? И почему один становится душегубом, а другой, с такой же хреновой жизнью, — нет? За годы службы я прикидывал и так и этак.

Смотришь на фотографию, зная, что он натворил, и обязательно находишь что-нибудь жуткое. Глаза не те, улыбка поганая. А если убрать подпись и показать ту же рожу среди десятка других? Я бы не поручился, что выберу правильно.

Внешность тут плохой помощник, как бы ни хотелось разглядеть опасность заранее.

01

Ощущение власти

Год с лишним назад крутили одного ухаря. Зигануров Артём Асхатович, двадцати двух лет. Сначала мелкий воришка, потом убийца. Я сидел на его допросе вместе со следователем.

Взяли его после второго эпизода с убийством. По первому — муж и жена. Во втором — гражданка Никандрова, шестидесяти восьми лет. Наследил, остались отпечатки. Потом и краденое нашлось в ломбарде.

До убийств он бомбил хаты на первых и вторых этажах. Лез через окна, проходил до гостиной или кухни и брал что первым попадалось. Мог упереть продукты, кое-какие шмотки. Воровал, пока хозяева спали.

— Я не знаю, как объяснить, — оправдывался Зигануров на допросе.

— Вы испытывали удовольствие от того, что проникали в квартиру, зная, что хозяева находятся внутри и спят? — Следователь уточнил. Его аж дёрнуло.

— Да, вот именно так. Да. Мне нравилось, что я в квартире, меня не заметили, спят себе и спят, а я вроде бы как хозяин.

Хозяин. Я тогда зацепился за это слово. Чужая квартира, чужие вещи, люди спят в своих кроватях. А он забрался в окно — и… ощущение власти?

Дальше Зигануров начал сам подбирать слова, пошли его воспоминания. Он говорил об этом так, будто хвастался, будто хотел, чтобы мы поняли, какое это было удовольствие.

— Мне было тогда двенадцать лет. Мы всю жизнь прожили в бараке. Я как-то ночью заглянул в комнатку нашей соседки и увидел её в сорочке. Меня подкинуло тогда, вам этого не понять. Она такая беззащитная, открытая, это какое-то… волшебное ощущение. Власть, понимаете? Ничего вы не понимаете.

Смотрю на Зиганурова, на вид ему двадцать два года. За ним три убитых человека, а он объясняет, как ему было хорошо. Не просто вспоминает — старается передать чувства свои. Чтобы мы тоже поняли, что это за удовольствие: власть над беззащитным человеком.

Маленький Артём Зигануров подрос, а пережитое чувство никуда не делось. Зигануров лазил по квартирам ещё в детстве, даже после того, как его поймал хозяин квартиры, сломал ноги и выкинул со второго этажа. Он не остановился, только стал осторожнее. А почему ему вообще понадобилось такое удовольствие? Ведь это не выглядело как нужда ради выживания.

В первую ночь, когда дошло до убийства, мужику он сразу полоснул по горлу. Женщину вытащил в коридор, оприходовал и задушил шнурками. Потом была Никандрова. Шестьдесят восемь лет. Про её жизнь мы на том допросе почти не говорили. Зато про его детство — сколько угодно.

Я слушал и ловил себя на неприятной мысли. Стоило ему заговорить о пережитых унижениях — и я подспудно пытался «пришить» их к поведению Зиганурова в настоящем. Кто издевался, когда, за что. Всё нужно выяснять, спору нет. Но постепенно сами жертвы убийцы будто отодвигаются куда-то в сторону. А этот мудак сидит перед тобой, живой, и требует, чтобы ты вник в его обиды. В телевизоре потом получается примерно то же самое.

Мне не хотелось его понимать. Хотелось, чтобы он больше никогда не залез ни в одно чужое окно. Но работа как раз и состояла в том, чтобы разобраться, в том числе и в том, от чего воротит, — докопаться до правды. Иначе останется только обозвать его нелюдью и захлопнуть папку.

Из форточки тянуло холодом.

02

Объяснение задним числом

А распознать заранее, до первого убийства, — совсем другой вопрос. Тут очень легко рассуждать задним числом. Уже знаешь, чем всё кончилось, и каждую странность в прошлом объявляешь предвестником. Жил замкнуто — вот, оказывается, почему. Был общительным — умело притворялся. Под любое прошлое можно подогнать объяснение, когда ответ лежит перед глазами.

Не буду умничать про подсознание: я не психиатр. Но и списывать всё на одну детскую обиду не стану. Рассказ Зиганурова объяснял, что ему нравилось, почему он выбирал ночь и спящих людей. А вот почему чужая беззащитность стала для него удовольствием — до конца не объяснял.

В этом смысле особенно удобны разговоры про справедливость. Ангарский убийца Михаил Попков, бывший мент, тоже рассуждал о «правильных» и «неправильных» женщинах. Суд и каратель в одном лице. Можно даже подобрать красивое объяснение: очищал общество от мерзости. А за словами — убитые люди.

03

Чужая жизнь за историей убийцы

Вот за это я и не люблю, когда на маньяка накидывают патину изощрённости, даже какой-то комильфотности. Ганнибал Лектер в исполнении Энтони Хопкинса — незаурядный ум, манеры, любопытно посмотреть. И ведь можно поймать себя на мысли: интересный человек. Ещё немного — и уже хочется объяснить, отчего именно он имел право убить того или другого. По сюжету же всё складно.

Художественный вымысел, понятно. Только потом с тем же любопытством смотрят на настоящего убийцу. Запоминают его прозвище. Ему опять достаётся всё внимание. Убитых помнят хуже. Никандрова — шестьдесят восемь лет. А какой она была? Что собиралась делать наутро? Для рассказа о Зиганурове это вроде бы лишние подробности. А ведь это была её жизнь, и другой ей никто не даст.

И вот я сам стою у окна и думаю о нём. Пытаюсь понять, откуда он такой взялся и как определить маньяка. Значит, дело не только в журналистах. Убийца оставляет после себя вопрос, на который живые пытаются ответить. Хочется разобраться, чтобы в следующий раз успеть.

Нелюдь, псих, мутант, маньяк — обозвать его нетрудно. Я и сам выражался похлеще. Но от этих слов не становится понятнее, как человек дошёл до того, что чужая смерть сделалась для него допустимой и приятной. У Зиганурова было своё «я вроде бы как хозяин». У другого найдётся своё объяснение. И каждое придётся разбирать заново, проверять, отделять пережитое от придуманного себе в оправдание.

Я закрыл форточку. Пора на службу. Во двор выходили люди, заводились машины. К сожалению, для служивого это обычное утро.

И всё-таки я снова подумал о Никандровой. Она легла спать у себя дома. Имела на это полное право — просто лечь спать и никого не бояться.

А кто-то решил, что он там хозяин.