|
14:37
|
|
Корреспондент: Вы родились в Нерюнгри, жили в Кишиневе, Петербурге, Москве. Это расширяет реальность или размывает ее? Ксения: Здесь скорее «и», чем «или». Чем больше у тебя в голове вариантов реальности, тем легче переключаться с одного на другой или смешивать их в разных пропорциях. Но я бы сказала, тут больше влияют не места, где я жила, а времена, в которые я там жила, потому что, если сравнить, скажем, Кишинев девяностых, Нерюнгри нулевых и Москву десятых, различий будет больше, чем между современными Москвой и Питером. Корреспондент: Иногда путь в литературу — это не выбор, а возвращение к тому, что было всегда. Вы начали писать в подростковом возрасте. Когда это стало не попыткой, а необходимостью? Ксения: На самом деле первые попытки были раньше — в дошкольничестве. А необходимостью это было всегда, но менялась сама природа этой необходимости. Изначально был просто удивленный восторг, что, оказывается, книги — это не только что-то, что существует вокруг тебя, — можно написать свою! Потом это переросло в потребность делиться с миром своими очень новыми и оригинальными (как у всех подростков) мыслями. Со временем эта тяга сама себя дискредитировала, пришло понимание, что не все, что происходит в голове, стоит транслировать вовне. Но если история кажется особенно важной, если она как будто сама хочет, чтобы ее рассказали, — я ее записываю. Корреспондент: Есть авторы, которые формируют не стиль, а способ смотреть. Стивен Кинг и Этель Лилиан Войнич — что именно вы у них взяли? Ксения: Я их называю своими крестными от литературы. Стивен Кинг — от него было само мироощущение: эдакая мрачная иррациональность, чувство, что реальность в любой момент может разломиться, нарушиться и поползти куда-то под откос. Причем зачастую это происходит не из-за какой-то мистики, а потому, что таков мир и такова человеческая природа. От Войнич же у меня — образ героя, некоего персонажа, который посреди всей этой поехавшей реальности решается ей противостоять, взбунтоваться против нее, попытаться одолеть, победить, выстоять, выбраться. И пусть его бунт, как правило, обречен — он не бессмыслен. Корреспондент: Ваши тексты соединяют социальное и мистическое. Это способ говорить о реальности честнее, чем напрямую? Ксения: Скорее, так мне проще о ней говорить — как любому автору проще творить на своей знакомой и привычной территории. Некоторый налет мистики больше подходит моему способу воспринимать мир. Это не значит, что я верю в какую-то мистику в реальности, да и среди моих любимых авторов много тех, кто писал в рамках строгого реализма, вроде Варлама Шаламова. Но лично мне через мистические элементы как-то сподручнее выражать именно те мысли, которые я хочу выразить. Корреспондент: Вы вводите понятие «троймеризм» — как собственный метод. Это теория или интуиция, которую вы позже назвали? Ксения: Это хохма своего рода. Одно время я довольно много читала про всякие литературные движения и объединения — скажем, эпохи нашего Серебряного века — как они придумывали себе названия, сочиняли программы, манифесты, причем иногда все это довольно слабо соотносилось с их творчеством в действительности. Пофантазировала, как могло бы называться такое движение, если бы я его возглавила и собрала вокруг себя других авторов. Придумалось слово «троймеризм» — это от немецкого Träume (сны, мечты, грезы). Показалось, что оно довольно точно передает то, как и о чем я пишу. Потом стало понятно, что возглавлять что бы то ни было я неспособна, но слово мне понравилось, показалось прикольным, и я его оставила. Корреспондент: Сон как форма анализа — это почти опасная территория. Почему через сновидение иногда видно больше, чем через факты? Ксения: Представьте себе человека, нашего современника, который задремал у себя в комнате перед включенным телевизором. Его не оставляют в покое дневные мысли и тревоги, продолжают вращаться у него в голове, смешиваются с шумом телевизора, с тем, что он где-то когда-то видел, слышал, читал. Все это наслаивается одно на другое, преломляет одно другое и углубляет, создает какую-то иную, фантасмагоричную реальность. И иногда сквозь все эти наслоения получается как будто прокопаться на другой, более глубокий уровень действительности: более символичный или, возможно, наоборот, более правдивый, куда-то туда, где живут наши страхи, мечты, надежды, все, что для нас действительно важно. Может быть, потому, что в собственном сне человек меньше скован границами повседневности и более честен сам с собой. Корреспондент: Мы переходим к книге, где дорога — не просто движение. «Дурные» — это история про бегство или про столкновение? Ксения: Про бегство от столкновения — как, собственно, обычно и бывает по жизни. Когда мои героини, четыре девушки, садятся в машину и пытаются съездить на выходные за город, чтобы «развеяться» — они, по сути, бегут от довольно мрачной действительности, от вещей, связанных с их жизнью, жизнью общества, в котором они существуют, вещей, которые тревожат их и вызывают опасение. Но, как мы все понимаем, рано или поздно настает момент, когда столкновение уже неизбежно, как бы ты от него ни убегал. Корреспондент: Четыре героини — четыре реакции на кризис. Вам важно было показать разные стратегии выживания? Ксения: В первую очередь мне важно было показать разные характеры, разные системы ценностей, разные подходы к жизни в целом. Из этого уже вытекают разные реакции на критическую ситуацию, на ту непонятную тьму, которая преследует героинь по пятам, угрожает, вероятно, сожрать их и вообще неясно что собой представляет. Корреспондент: Тьма в книге не только физическая. Это страх или метафора времени, в котором мы живем? Ксения: Это может быть много чем. Это может быть аллегория конкретных событий, которые и впрямь ассоциируются с нашим временем. Это может быть смерть и страх смерти, как нечто более универсальное для всего человечества. Это может быть само время, наперегонки с которым мы бежим всю жизнь. Это может быть равнодушие и упадок — некая точка невозврата, после которой ты фактически перестаешь жить и продолжаешь доживать по инерции. Как автору и как читателю мне больше нравятся истории, которые не дают единственно верных ответов, не раскладывают по полочкам, а оставляют читателю пространство для собственной интерпретации, чтобы тот сам мог найти для себя то, что ему ближе и важнее. Корреспондент: Когда реальность начинает ломаться, человек остается один на один с собой. Что в этой истории страшнее: внешний хаос или внутренние конфликты? Ксения: Страшнее всего дисконнект между людьми, непонимание людьми людей. У меня в голове время от времени возникает один и тот же образ: представьте, что вы оказались в некоем месте, из которого не можете уйти, не можете выбраться физически. С вами там происходит что-то нехорошее, ваша реальность буквально разламывается и превращается в какой-то кошмар наяву. При этом вам видно или, может быть, слышно других людей, за пределами этого места — допустим, в окне дома напротив или за стенкой, в соседней комнате, где они живут своей обычной будничной жизнью, занимаются повседневными делами. Опционально они вас тоже видят и слышат, но вы понимаете, что они вам не помогут и не могут помочь, потому что в их реальности вас, ваших проблем, вашего кошмара просто не существует. И если у вас останутся силы на рефлексию, скорее всего, вы вспомните кучу случаев, когда в подобной же ситуации вы были по другую сторону — как раз в том окне напротив или за стенкой. Большинство из нас понимает головой, что множество людей — может, даже в этот самый момент — переживают ужасные вещи, не укладывающиеся ни в какие рамки нормального. Возможно, мы слышали что-то такое в новостях или от кого-то из знакомых, где-то читали или смотрели. Но пока это не происходит непосредственно с нами или у нас перед глазами — для большинства из нас это все-таки не совсем по-настоящему, как будто где-то в другой реальности, в другом мире. Корреспондент: Формат роуд-стори всегда про движение вперед. Есть ли у ваших героинь конечная точка или важен сам путь? Ксения: Сами они, разумеется, считают, что конечная точка есть — ясное дело, им хочется выбраться из этого бесконечного кошмара и вернуться в нормальную жизнь или хотя бы домой. Но вот существует ли эта точка на самом деле — уже другой вопрос. Корреспондент: В книге есть ощущение сна, из которого нельзя проснуться. Это сон, который нужно прожить, или из него есть выход? Ксения: Вообще, тема кошмарного сна, из которого никак не получается проснуться, мне глубоко симпатична, я раз за разом к ней возвращаюсь. Но так-то да, выход, конечно, есть. Даже не один — для каждой героини свой, да, наверно, и для каждого человека. Но не факт, что эти выходы понравятся тому, кто пытается через них выйти. Корреспондент: Мы возвращаемся к читателю как к участнику происходящего. Почему именно аудитория 25–35 лет узнает себя в этом мире? Ксения: Сейчас я бы подвинула верхнюю планку до сорока. Хотя это даже не столь принципиально. Просто я писала этот текст как человек своего поколения и о людях своего поколения в первую очередь. Поэтому мне кажется, что некоторые культурные отсылки (песни, книги, какие-то фразочки), определенные реалии, особенности бэкграунда больше всего отзовутся именно моим ровесникам — миллениалам, как их иногда называют, или «детям девяностых» (плюс-минус). Но это не значит, что человеку младше или старше все это обязательно будет неблизко и непонятно, здесь вообще очень условная граница. Понятно, что в каждом поколении есть очень разные люди, и, как мне думается, личные особенности и предпочтения играют куда большую роль, чем год рождения. Корреспондент: Если дорога не заканчивается, что остается у человека, кроме движения? Ксения: Как будто этого мало! Но если мало — остается как минимум возможность прекратить движение. И остается сам человек. Корреспондент: Звучит очень оптимистично! Корреспондент пресс-службы издательства «Союз писателей» Екатерина Юша |
|
|
|
|
Всего комментариев: 0 | |
