|
14:56
|
|
Корреспондент: Мы начинаем с ощущения, что письмо — это не навык, а диагноз. Вы пишете с детства. Это было игрой или сразу ощущением необходимости? Вероника: Я начала писать что-то свое, едва научившись писать. Это случилось в первом классе и уже тогда ощущалось некой внутренней потребностью. Правда, тогда мне едва исполнилось шесть лет, и вначале я пробовала себя в стихотворном жанре. Но уже в то время было желание получить «обратную связь», и я отправила стихи в пионерскую газету «Зорька». Одно из них опубликовали, я получила ответное письмо с теплыми словами и очень им гордилась. Это была отличная мотивация для продолжения творческих попыток. А потом я стала активным читателем, к шестому классу перечитала все, что хранилось на полках школьной библиотеки. Особенно меня привлекали толстые романы, полные приключений. Закончив очередной из них, я испытывала чувство потери: трудно было покинуть интересный мир, полный ярких героев и приключений. И я начала писать продолжения или стилизации. Уже потом появились личные темы, которые я смогла раскрыть в прозе. Корреспондент: Иногда человеку говорят, что он «перерастет». Вы когда-нибудь пытались перестать писать? Вероника: Мои родители — учителя физики — в юности пытались писать стихи. Они чаще всего и говорили мне эти слова о том, что я «перерасту», что в подростковом возрасте многие «болеют» стихами. Но мой диагноз оказался неизлечимым. Пишу до сих пор. Правда, с переменным успехом: иногда реальная жизнь, не связанная с творчеством, настолько забирает силы и время, что кажется, больше никогда ничего не напишешь. Эти отчаянные опустошающие перерывы длились по-разному: от нескольких месяцев до нескольких лет. Но творчество внутри меня неизменно оказывалось сильнее любых обстоятельств, оно росло вместе со мной, становясь глубже, взрослее, более философским, что ли. Я продолжала писать! И это мое самое настоящее счастье. Корреспондент: Ваш путь прошел через распад страны и смену пространства. Переезд на Ямал — это обнуление или обретение новой опоры? Вероника: На Ямал я переехала более тридцати лет назад, и толчком послужил действительно распад СССР. В предложенных обстоятельствах, когда я четыре месяца провела без работы и средств к существованию (а жила я в маленьком поселке в Казахстане), лучшим вариантом мне показалось начать с чистого листа и отправиться в далекие края. Края оказались далекими в прямом смысле этого слова: Заполярье, Крайний Север. Там произошла перезагрузка моей жизни. Раньше я работала на производстве (у меня специальность по образованию — горный инженер), а Ямал подарил мне шанс реализоваться в журналистике. А еще он стал моей настоящей творческой родиной, поскольку здесь я обрела себя как настоящий писатель, публикующий собственные книги. Это удивительный шаманский край, дарящий вдохновение! Временами я творила без остановки, могла за ночь написать целую небольшую повесть! Корреспондент: Журналистика — это работа с реальностью. Она усилила ваш мистический взгляд или, наоборот, стала противовесом? Вероника: Журналистика для меня была работой, которая позволяла жить. Некая жизненная опора. Она научила меня общаться с людьми (я была достаточно робким человеком, настоящим интровертом), докапываться до сути, исследовать глубины событий, характеров и душ. Она весьма обогатила мой жизненный опыт и усилила не столько мистический взгляд, сколько взгляд на мир вообще. Журналистика учит писать честно и опираться на факты. Писателю — в том числе и мистику! — должны верить. Я стараюсь, чтобы это было так. Я иногда сама верю во многие свои попытки создания новых миров и объяснения взаимосвязей, лежащих в основе нашего мира. Корреспондент: Ваши тексты балансируют между лирикой и тьмой. Почему вас тянет именно к мистике, даже в прозе? Вероника: Мистика — это возможность объяснить законы мироздания и глубины человеческих взаимоотношений, обходя прямолинейность точных наук. Она позволяет погрузить людей в такие обстоятельства, где они смогут продемонстрировать свою глубинную сущность. Я вообще не считаю людей, пишущих мистику, темными и пугающими, хотя допускаю, что сублимирую в этом жанре темную сторону своей души. Пусть лучше она отразится в творчестве, чем в реальном мире. Через очищение страхом можно провозглашать самые гуманистические идеи. И вообще, как говорил мой любимый мессир Воланд, как мы познали бы суть света, если бы не было тени? Корреспондент: Мы переходим к ключевому образу — зеркалу. «Монстр из Зазеркалья» — это история про страх или про внутреннюю двойственность? Вероника: «Монстр из Зазеркалья» — это немного детективная мистическая история о всепрощающей силе любви. О том, через что порой приходится пройти человеку, слабому и напуганному, чтобы все-таки обрести шанс оказаться на светлой стороне. Шанс стать прощенным. И, конечно же, здесь зеркало используется как предмет, отражающий глубинную суть натуры человека. Он может оказаться мечущимся между светом и тьмой. И хочется помочь ему выйти к свету, хотя путь порой оказывается по-настоящему жутким. Корреспондент: Зеркало — архетип, который повторяется в разных культурах. Для вас это портал или инструмент самопознания? Вероника: Зеркало обладает неисчерпаемым арсеналом возможностей. Это и портал в иной мир, и инструмент создания новых миров, и возможность заглянуть внутрь себя и ужаснуться (или испытать восторг), и просто кусочек материи, не поддающейся никаким правилам, и потому он особенно лакомый для любого автора. Недаром оно может быть и «свет мой, зеркальце» — и «темное зеркало». Для меня зеркало — это отражение души человека. Некий «мировой глаз». Око Вия. Но пугаться его не стоит тому, кто внутренне готов заглянуть в себя и понять суть своей личности. Узнать врага в лицо — или обрести надежного друга. Это все позволяет найти выход из сложной ситуации, лежащей в основе любой книги. Корреспондент: В книге зло проникает через человека. Насколько человек сам открывает дверь тому, что его разрушает? Вероника: На мой взгляд, нет ничего в этом мире, что существует полностью вне человека. Зло и добро, по сути, две стороны единой личности. Они сосуществуют в согласии, а зеркало — это свидетель этого равновесия. Каждый выбор человека в его жизни — гирька на весах темной или светлой ипостаси. Так что мы сами открываем двери в свой мир, совершая определенные поступки. За этой дверью лежит путь к спасению или разрушению. Идти по нему? — Выбирать тоже нам. Корреспондент: Героиня становится проводником силы. Это случайность или всегда выбор? Вероника: У меня есть повесть «Глаза чужака». Там идет борьба между обладателями мощной силы. Кто-то мечтает завладеть ею, но не справляется с этим даром. Кто-то случайно «попадает под раздачу» — и тоже становится жертвой. Сила сама ищет того, кому сможет подчиниться и служить. Я не стала бы утверждать, что это всегда осознанный выбор. Потому что не верю в саму возможность понятия «всегда» или «никогда». Вероятность случая или элемент везения просто должны существовать: полная осознанность отрицает любую мистическую составляющую и слишком упрощает мир. Корреспондент: Мы переходим к следующей книге — где масштаб меняется. «Лермонтова, 18…» — это уже не личная история, а игра с системой? Вероника: Между «Монстром…» и «Лермонтова, 18…» расстояние более чем в тридцать лет. И по времени действия, и по времени написания. Вторая книга гораздо «взрослее» для меня. И та и другая — о личном выборе и мере ответственности личности за судьбу. Но во втором случае уровень ответственности повышается до масштабов целого мира. Есть такое понятие — «сакральная жертва». Оно лежит в основе многих мировых религий. Я попробовала коснуться этой темы в судьбах многих героев «Лермонтова, 18…». Чем готов пожертвовать ты и ради чего? Что для тебя более ценно — весь мир или твоя жизнь? Жизнь твоего ребенка? Готов ли ты последовать за ним до конца, только чтобы быть рядом? Или ты готов удержать весь рушащийся мир немыслимыми усилиями, понимая, что потеряешь свою семью, только потому, что ты однажды вспомнил, каким был твой истинный долг? Долг или любовь? Что выберешь ты? Или ты сможешь, сделав самый страшный выбор для себя, объединить долг и любовь в новом мире? Корреспондент: Тема кукловода и марионетки — одна из самых жестких. Человек действительно управляет своей жизнью или это иллюзия? Вероника: Мир «Лермонтова, 18…» — это некая игровая система, которой управляют Мастера игры. Они порой заигрываются, обрекая целые народы на геноцид или войны. Но и им приходится противостоять внутренней силе личности человека. Той самой цельной личности, которая сохранялась даже в самых нечеловеческих условиях. В концлагерях и окопах, в голод и холод жизнь продолжалась, потому что такова природа человека: преодолевать страх и идти к свету, отбрасывая тень. Очень точное слово для тени: ее отбрасывают. Я верю в силу несломленной человеческой натуры. В то, что не все мы марионетки. Корреспондент: В ваших текстах есть ощущение предопределенности. Есть ли у героев шанс выйти из сценария? Вероника: Любая история требует продолжения. Ко мне иногда во сне приходили герои моих историй и требовали, чтобы я писала о них. Мне интересно их внутреннее развитие. Я надеюсь, оно заметно в моих книгах. Поэтому знаки вопроса, поставленные мной в финале повествования, — это шанс вернуться в этот мир и рассказать его новые истории. Написать новые сценарии, автор которых, возможно, новый Мастер игры, создатель новых правил. Но ведь правила порой нарушаются, поэтому выход у любого героя есть всегда. И мы ищем его вместе на страницах повести. Корреспондент: Вы работаете с тьмой, но оставляете свет. Надежда — это авторская позиция или необходимость для читателя? Вероника: Как свет невозможен без тьмы — вспомним Булгакова! — так и тьма не может существовать без света. Попробуйте увидеть в кромешной тьме «Черный квадрат» Малевича, например. Когда все беспросветно и нет никакого выбора — это занавес и конец любой игре. По-моему, самый черный час бывает как раз перед рассветом. Думаю, мы с моим читателем в этом солидарны. Корреспондент: Мы возвращаемся к читателю как участнику. Когда человек открывает вашу книгу, он наблюдатель или уже внутри игры? Вероника: Беседовала со многими своими читателями, даже с теми, кто искушен в вопросах литературы. Практически все говорят, что они «проваливаются» внутрь моих миров и путешествуют в них вместе с героями. Поэтому думаю, что, скорее всего, читатель выступает в роли соучастника. Корреспондент: Если у человека есть свобода воли, почему он так часто выбирает разрушение? Вероника: Свобода воли фактически означает необходимость плыть против течения. Это сложно. А люди зачастую выбирают путь попроще. Как много искушений ожидает на этом пути! Легко поддаться. Непросто противостоять. Помните, у Шварца в «Обыкновенном чуде»: «Слава храбрецам, которые осмеливаются любить, зная, что всему этому придет конец. Слава безумцам, которые живут так, как будто они бессмертны, — смерть иной раз отступает от них». Давайте будем ценить и беречь в себе настоящего человека! Корреспондент: Звучит хорошо и правильно. Поддерживаю полностью! Корреспондент пресс-службы издательства «Союз писателей» Екатерина Юша |
|
|
|
|
Всего комментариев: 0 | |
