ПРОЗА. Кристина Волчецкая
руб.30.00
Наличие: 9999
Единица: шт.

Она живая. Её зовут Катя

Она лежала в маленькой железной кроватке с тонкими прутьями, на которых местами сошла краска. Просто лежала и смотрела в потолок. Она любила смотреть в окно, но у неё это редко получалось. Медперсонал обращал на неё мало внимания, часто забывая переворачивать с бока на бок. Когда в очередной раз её поворачивали к стене, казалось, что из её тела выдыхается разочарование. До ужина ей придётся смотреть на голые, холодные стены, выкрашенные в тёмно-синий. Она не возражала против такой жизни, она не умела возражать. Она ничего не умела.
Её звали Катя. Катюша, Катюня – как ласково называла её мать. Совсем недавно у неё был день рождения, ей исполнилось семь. Заветный возраст, в котором ребёнок становится другим. Всё ещё малыш, но уже такой взрослый, серьёзный и рассудительный. Первые тревоги, учёба, первая ответственность. Начало взрослой жизни. У неё ничего этого не было. Только четырёхразовое питание из бутылочки и смена памперсов по расписанию. Она бы любила принимать ванну, но медперсонал не очень-то с ней церемонился, переодевание зачастую становилось пыткой. Щипки и царапины, оставленные неловкими руками, причиняли боль. Теперь она привыкла и к этому. Её мать купала и переодевала её с осторожностью, она целовала её недвижимое тельце и часто плакала. Тогда Катя любила купаться. Тёплая вода обволакивала, тело выпрямлялось. Боль исчезала, а внутри просыпались новые чувства: блаженство, невесомость и свобода. Так было тогда, когда её мать была рядом. А потом что-то случилось, и она оказалась здесь, в этой душной, почти не проветриваемой палате. Хотя иногда бывало и по-другому: редкое проветривание затягивалось, и девочка чувствовала холод. Боль сковывала непослушные суставы, но она ничего не могла с этим поделать. Тонкое одеяльце, лежащее рядом, могло бы укрыть от холодного сквозняка, но и это было недоступно для неё.
Сначала Катя лежала в палате одна, позднее рядом с ней разместили ещё одного ребёнка, девчушку лет десяти. Новоприбывшая с любопытством разглядывала лежащую в кроватке девочку, но, увидев, что Катя никак не реагирует, потеряла к ней всякий интерес. Лежачая девочка была глухонемой и парализованной, с ней нельзя было поиграть или хотя бы просто поговорить. В свои полные семь лет она выглядела года на три, не больше. Иногда она что-то мычала в своей кроватке, но это было очень редко, в основном она просто смотрела в потолок.
Вечно куда-то спешащие и чем-то недовольные медсёстры и нянечки не очень-то жаловали больную девочку, каждое кормление сопровождалась неприятными высказываниями, а смена белья – и того хуже. 
Однажды пожилая санитарка наводила порядок в палате. Она тихо бубнила себе под нос: 
– Вот растение! Сама мучается и нас всех мучает. И мать её дура! Ну, собралась рожать второго, дай Бог, здорового, сдай ты эту в интернат, на кой она тебе?! Трава травой! Только ест и гадит! Наказание Господне! 
Женщина всё не могла успокоится после смены памперсов. 
– Как её зовут? – спросила новенькая девочка.
– Зовут? Да кто её зовёт-то? Да она и не слышит, поди?! Вроде Катя… 
– А где её мама?
– В роддом легла, на сохранение, да, может, и родила уже! Она у нас месяца три уже лежит… Вот какая с неё радость? Горе одно! По мне, лучше бы таких сразу… чем вот так, всю жизнь!.. Но мы – гуманное государство! Мы таких холим, лелеем!
Санитарка резко дёрнула девочку за руку, наскоро переодевая на ней рубашку. 
– И есть-то она не может! И пить-то не может! И в туалет-то по-человечески приспособиться не может! Ну вот, опять наделала! Да что тебя совсем не кормить, что ли?! Не успела памперс сменить, опять подарочек! – Женщина неловко отодвинула девочку с грязной простыни. – А вот нет простыней! Вот и лежи теперь вся грязная! И за что мне это? И когда тебя мать твоя непутёвая заберёт? Поди, тоже недоделанная, раз такую родила!
– Почему вы с ней так? – робко, но с каким-то внезапным внутренним вызовом спросила девочка. 
– Что я? Да она неживая… Она ничего не понимает!  Она – дерево! Амёба! Не слышит, не чувствует, сказать ничего не может, да и не видит почти ничего! 
Она отмахнулась рукой на замечание девочки и вышла из палаты, оставив Катю на мокрых и грязных простынях.
Время шло, а санитарка не возвращалась, видимо, забыла о смене белья, продолжая делать на ходу более важные, на её взгляд, дела. 
Решив, что санитарка отсутствует достаточно долго, девочка немного помедлила, а затем уверенными движениями достала влажные салфетки и начала протирать худое и почти синее Катино тельце. Она не чувствовала отвращения, только досаду. Досаду на умных, мудрых, уже проживших целую жизнь взрослых. Взрослых, которые не могли понять главных, простых и таких понятных, по её мнению, вещей.
«Она же не виновата… и я могла родиться такой, и она сама…» – с яростью и внутренним возмущением думала девочка. 
Затем она постелила в кроватку свою чистую простынь и бережно пододвинула Катю. 
В коридоре прозвенел звонок вызова, медсестра прокричала её фамилию и позвала на выход. 
«Наверное, мама пришла!» – пронеслось в голове девочки. На выходе из палаты она замешкалась и вернулась. Ещё раз проверила, хорошо ли укрыта Катя. Та лежала на боку, так, как её положили. Только сейчас девочка заметила огромные синие глаза, которые внимательно смотрели на неё. Из глаз большими бусинами накатились слёзы. Они, как две большие капли, застыли у век. 
– Я сейчас! – прошептала девочка. – Не бойся! Не бойся их, Катя! Я тебя не дам в обиду! Скоро за тобой мама вернётся… и… всё будет хорошо! 
Кажется, малышка её понимала, её лицо разгладилось и будто наполнилось внутренним светом.

В следующее мгновение девочка уже бежала по коридору, её пришли навестить родители. Захлопнув дверь отделения, она разрыдалась, крепко обняла мать и только повторяла без конца:
– Неправда! Мама, она живая! Её зовут Катя…

Аркашка

Он часто сидел на скамейке возле большого дерева, листва которого прятала от навязчивого яркого света. Он не любил яркий свет. Он был странным, каким-то нелепым и забитым. Он то был задумчив и грустен, то широко улыбался, разглядывая траву под своими ногами. Ни одна мелочь не ускользала от его глаз. Он видел маленьких жучков, копошащихся в пыли, цветные фантики, брошенные нерадивыми прохожими. Всё это вызывало в нём перемену настроения и шквал различных эмоций. Ему нравилось это место, эта лавочка, это большое раскидистое дерево. Здесь он чувствовал себя защищённым. Когда поблизости кто-то громко кричал, он вздрагивал, быстро вставал со своего места и уходил прочь.
Это был мужчина высокого роста, крепкого телосложения, с сильно заросшей темной бородой. Местные ребятишки дразнили его «Аркашка – дурашка», или просто «дурак», а некоторые даже бросали в него камни. Родители делали им замечания, но это выглядело не очень искренне. Честно говоря, им и самим не очень-то нравился этот огромный мужик с замашками испуганного маленького ребёнка. Он жил в соседнем районе, но почти каждый день приходил в этот двор – посидеть на заветной лавочке. Поколение пожилых людей относилось к нему спокойно, они давно привыкли к нему и почти не обращали внимания. Молодые жильцы, подростки и дети были не столь терпеливы. Заботливые мамочки запрещали подходить к скамейке своим детям, когда там сидел Аркаша. И если в очередной раз он натыкался на хамство и грубость, то старался как можно быстрее уйти. Аркашка никогда не отвечал своим обидчикам, просто вставал и уходил.
Как-то весной во двор приехала большая автомашина, снабжённая всем необходимым, чтобы очистить двор от высокорослых деревьев, закрывающих окна от дневного света. Возле дома решено было расширить детскую площадку. Когда очередь дошла до Аркашкиного дерева, двор разделился на тех, кто был за спил, и тех, кто был против. 
– А как же Аркашка? Он без дерева пропадёт! – посетовала старожила двора баба Маша.
– Вы себя слышите?! – перебила её молодая мамочка с коляской. – Какой Аркашка? При чём тут Аркашка? Да он вообще не с нашего двора! Зачем он вообще сюда ходит, этот сумасшедший?! Детей без присмотра на улицу страшно пускать!
– Да он мухи не обидит! – парировала баба Маша. – Понаехали, молодёжь! Да Аркашка под этим деревом сидел, когда вас ещё в помине не было!
– Ну, значит, насиделся! Хватит! Кстати, его уже неделю нет! Слава Богу, дети хоть спокойно играют.
Кто-то из толпы сообщил о том, что Аркашка умер на прошлой неделе. 
Со словами «Тогда пилите! Кому это дерево кроме него нужно?!» баба Маша пошла к своему подъезду. 
Молодая мамочка немного смутилась, видимо, на ходу обдумывая ранее сказанные ею слова. Она окрикнула старушку:
– Вы за него заступались… Знали его?
– Знала… Тебе-то что? Пилят вон уже, дерево-то…
За спиной громко зарычала пила. Послышался шум падающих сучьев.
– Просто… интересно…
– Интересно ей… Дом его родителей тут стоял, прямо возле дерева, сгорел дом… А дерево осталось… Мать его из окна выбросила, а сама… не успела. Тут его под деревом и нашли замёрзшего, испуганного, зима была… холодно. А он в рубашонке тоненькой и в колготках.
– Как же он… один остался?
– Почему один? Отец его в ту ночь в ночную смену работал. Прибежал на пепелище… А Аркашка после всё сюда бегал, мать искал… Отец его ругал сначала, а потом лавочку эту сколотил, чтобы тот на земле голой под деревом не сидел. Отца-то его нет уже давно. Теперь вот и Аркашки нет…