Птица у твоего окна. Глава 15

Птица у твоего окна. Глава 15

Птица у твоего окна

Глава 15. Зоя. «Время любить»

Буйство природы за окном поражало великолепием красок. Но Зоя, казалось, этого не замечала. Она мило беседовала с подругами, подсознательно, с волнением, ожидая прихода преподавателя Павла Павловича. Обычно он появлялся за двадцать минут до начала лекции, разложив свои конспекты и повесив карту, долго ходил от окна к кафедре, не замечая никого, углубленный в собственные мысли. О чем он так серьезно думал и переживал, смотря иногда подолгу в окно, можно было только догадываться. Переживал ли за то, что на мертвом якоре стоит диссертация и, неизвестно, когда и как, можно было всерьез за нее взяться. Или тревожила ухудшившаяся учеба студентов. Или декан не давал ему житья, ежедневно пеняя ему на запущенную работу на кафедре. Иль может волновали дела житейские, неустроенный быт, повседневные заботы…
Одиноко лежит на шатком стульчике его видавший виды портфельчик, а на столе – красная папка.
В аудитории была обычная суета – сновали туда-сюда неугомонные студенты, кто-то переписывал задания, кто-то просто смеялся и болтал, а Зоя просто чисто механически поддерживала разговор подруг, а сама вся была в ожидании: вот-вот откроется дверь. Она ждала лекции, как ждут важного события, тетрадь и ручка давно уже были приготовлены.
И вот, наконец, он появился, слегка ссутулившийся, с легкой сединой, с оттягивающим руку неизменным портфелем и картой под мышкой, уронив неизвестно кому «добрый день», ни на кого не глядя сразу отправился к столу. Мало кто обратил внимание на его появление. За весь год оно стало явлением обычным. А он, расстегнув знакомую красную папку, извлек оттуда исписанные листы, что-то подчеркивал, нацепив на нос очки, а потом, заполнив журнал, наконец, встал и подошел к окну, щурясь от весеннего солнца, глядя на бегущие машины, прохожих, а чаще всего просто в небо. И Зоя, в который раз глядя долго и серьезно думала: «Кто он? Мне кажется, что он очень умный, а главное, очень одинокий и, видимо, не очень счастливый человек». Об этом говорила не только его видавшая виды одежда. Об этом говорили его рассказы: медленные, обстоятельные, умные, временами предельно научные, заставлявшие напрягать мозги, временами – такие магически интересные, что курс замирал, и стояла такая тишина, что слышна была вся улица, с ее звуками, шумами и шорохами.
Никто из студентов никогда не говорил о нем плохо, за глаза его называли просто «Палыч», относились к нему по-доброму, иногда, с чуть легкой иронией, но, в общем, с уважением: предмет он свой знал, читал хорошо и интересно.
И никто из курса даже не подозревал, что суровая и неприступная Зоя, уважаемая в коллективе староста всего курса, так интересуется доцентом Афанасьевым.
Звенит звонок. Афанасьев, сняв очки и поправив одним взмахом волосы, окинул усталым и тусклым взором шумливую аудиторию, ожидая, когда наконец-то затихнут последние возгласы, глухим голосом говорит:
- Сегодня я прошу вас записать в ваши тетради название следующей темы…
И погружается в средневековье.
И вновь студентов охватывает медленный поток событий, имен и дат. И проходят мимо, шурша платьями, важные все эти Каролинги, Бурбоны, Валуа, Ланкастеры и Тюдоры. Вновь слышен звон мечей рыцарей в крестовых походах, вновь неистово бичует папу Савонарола и пылают костры злобного догматика Торквемады, а мужественная Жанна, под градом стрел, со знаменем в руках, взбирается на крепостную стену. Снова мучается в застенках мечтатель Кампанелла, а Генрих Наваррский торжественно отрекается от протестантизма. Снова пылает на костре Ян Гус, а Лютер сжигает папскую грамоту, зоркие глаза Леонардо вглядываются в чертеж новой машины, а Колумб плывет навстречу неизвестному…
Все они, казалось, оживали в его интересном и одновременно утомительно длительном рассказе, все они, подобно призракам, заполняли комнату, и души студентов наполнялись неизъяснимой благостью приобщения к вечности человеческой истории, что есть часть истории космической, где воедино слились радость и горе, добро и зло, мерзость и благородство. И Зоя почти все, в отличие от других, записывала вслед за Павлом Павловичем. Иногда она теряла нить его рассказа и просто смотрела в эти светлые, какие-то мягкие и добрые глаза. А он, временами ловя на себе взгляд этой строгой девушки, старосты курса, медленно вытягивал платок и зачем-то вытирал эти глаза, не забывая манипулировать другой рукой, где в цепких пальцах была зажата ручка, блуждающая в дебрях карты. Движения ручки напоминали взмахи дирижерской палочки, он как бы дирижировал студентами, создавая тот огромный и волшебный ученический хор с обменом энергией, от которого получается взаимное удовлетворение.
И вот лекция прочитана, и он, уставший, вздыхает, вытирает лоб платочком, усаживается на стул, окруженный стайкой студентов, чтобы неторопливо, обстоятельно ответить на вопросы. Зоя ждет, пока разойдется толпа. Она останется с ним один на один, и как добросовестный староста курса подойдет к нему, чтобы отметить отсутствующих, и как обычно, будет говорить сдержанно, коротко и сухо, не глядя ему в глаза, сама себя внутри, себя ругая за эту сухость…
И дома она вновь будет думать об этом человеке, о том, что же такое происходит с нею, какое волшебство, почему он так ее интересует. Будет думать, и одновременно, будет стараться не давать самой себе окончательного ответа, ибо чувствует, что признание будет страшным для нее. Она будет вновь, до позднего вечера сидеть в библиотеке, готовясь к семинарам, внутренне сердясь, что он так редко спрашивает ее, а ей так хочется порадовать его своими знаниями, доказать, какой громадный труд она проделала…
И будут еще вечера с подругами, и дискотеки, и вечная студенческая игра, шутливая и серьезная одновременно, переходящая во флирт. И она - суровая и активная, умная и неприступная, будет играть в них едва ли не первую скрипку, будет разбивать о себя юношеские сердца, которые уже начинают проникаться сознанием несокрушимости ее крепости, неприступности ее сердца. И все же судьбе будет угодно улыбнуться и одарить ее совсем иным…
***
Последний экзамен летней сессии – историю средних веков Зоя сдавала последней. В открытое окно веяло пряностью горячего липкого дня, постукивала в стекло жужжащая беспокойная муха, а Зоя, давно написавшая ответ на вопросы билета, сидела и перечитывала его, корректируя, ожидая, когда Павел Павлович допросит упрямого студента…
Он слушал Зою, казалось, рассеянно, отводя взор куда-то в сторону, вероятно думая о своем. Внезапно он прервал ее, сказав «спасибо, достаточно», и Зоя не выдержала и выпалила ему по всегдашней своей несдержанности:
- Ну почему вы так не любите, когда я вам рассказываю?
Он удивился, подняв свои красивые глаза от зачетки, в которой рука уже выводила «отлично» и даже поправил сползшие на нос очки:
- Почему вы так решили?
- Вы никогда не дослушиваете меня до конца, - сказала Зоя решительно. – Даже на семинарах вы меня вызываете крайне редко.
Он опешил и засуетился:
- Да помилуйте, я просто уверен, что вы все хорошо знаете.
Он еще больше удивился, когда заметил в ее глазах слезинку досады.
А Зоя говорила:
- А может я хочу вам рассказывать больше и больше, мне нравится вам рассказывать, а может я обожаю вас и ваш предмет. А вы – сухарь!
И Зоя, сама удивившись своей смелости, схватила свою зачетку, и сердито бросив «до свидания», понеслась на улицу.
Здесь, среди тополей, шелеста листвы и нарядных, улыбчивых людей, Зоин отчаянный гнев начал стихать. Осознав произошедшее, она покраснела, как пион.
«Что я наговорила Афанасьеву», - думала она, быстро шагая по тротуару, распугивая голубей. – «Как я могла?»
Она летела, забывшись, так быстро, что не замечала друзей и подруг, проходивших мимо и удивленно глядящих ей вслед, а ветерок подхватывал и кружил ее платьице, обнажая точеные загорелые ноги.
Придя в пустую квартиру (мама была на работе) Зоя долго не могла забыть происшедшее.
«Получается, что я нагрубила ему. Нужно пойти и обязательно извиниться», - думала она, и сама себя, ругая себя за тот страх, который стал появляться в ней и который отговаривал ее от этого шага. Но Зоя была упрямой и бесстрашной девушкой, всю жизнь стремившейся к преодолению чего-либо. И поэтому она решилась.

***
На работе Афанасьева не оказалось, была пятница, он взял отгул. Но Зоя не могла ждать до понедельника, это было выше ее сил.
Узнав адрес Афанасьева в деканате, куда Зоя имела вхождение как староста курса, она решила идти прямо к нему домой. Она и только она, со своей безрассудной смелостью и некоторой долей упрямства могла решиться на такой поступок, ибо никто не решился бы идти к преподавателю домой по такому, казалось бы, ничтожному поводу. Но Зое повод не казался пустяковым, она уважала Афанасьева и готова была держать ответ за свою резкость.
Шла она напряженная, взволнованная и единственное, что придавало ей уверенность, и было приятным, это то, что она надела новое платье, в котором чувствовала себя легкой и красивой.
В том дворе приятно пахло липами, густые кроны деревьев почти не пропускали света, лишь отдельные его полоски цеплялись за ветви, как струны о пальцы музыканта. Чирикая возились в луже воробьи. Мальчишки, построившие из песка крепость и расставив солдатиков, расстреливали их из маленькой пушечки, стрелявшей, видимо, сухим горохом.
На лавочках сидели бабуси, и Зоя смело спросила у них нужный подъезд. Поднявшись на этаж, вздохнула, и без колебаний нажала желтую кнопку звонка.
- Входите, открыто, - донесся из глубины квартиры голос, и Зоя, толкнув дверь, решительно вступила в полумрак, сразу обо что-то споткнувшись.
- Подождите, я зажгу свет, - и в прихожую метнулось светлое пятно рубашки. Вспыхнул мягкий свет, и Зоя, наконец, увидела Павла Павловича. Прежде чем он успел как-то отреагировать на ее приход, она выпалила:
- Ну и захаращено тут у вас!
- Это вы?!… Это так неожиданно! Я делал небольшую уборку и поставил сюда раскладушку, а это всего лишь маленький шкафчик для обуви. Так что извините. А вы проходите, пожалуйста, не стесняйтесь.
Зоя прошла в комнату, села на диван, положив рядом сумочку, оглядываясь вокруг. Потом вспомнив основную цель своего визита, сказала чеканным громким голосом:
- Пал Палыч! Я прошу вас прощения за резкие слова в ваш адрес, сказанные мною вчера. Я хочу сказать, что я уважаю вас, как знающего преподавателя, ученого, мастера своего дела и очень люблю ваши лекции. Я обидела вас несправедливо, это вырвалось у меня случайно и больше не повторится.
Афанасьев стоял как вкопанный, удивленный произошедшим. Лишенный солидного костюма и галстука, он в домашней обстановке сразу как-то похудел, помолодел, выглядел растерянно. Но тут же обрел себя и заговорил:
- Ну что вы, Калинова. Ну как можно? Какая обида? Я уже и забыл об этом вовсе. Вообще-то сейчас напряженная обстановка. Конец экзаменов, все уставшие, нервные… Обидных слов говорят много, конечно, да я не прислушиваюсь. Ко всему прислушиваться – жизни не хватит.
Зою немного огорчило что он забыл о том, что было вчера, но тут же, не сдержавшись, она спросила:
- Раз вас все ругают, значит, видимо, есть за что.
И тут же прикусила язык. Воистину: язык мой – враг мой!
- Выходит есть за что, - совсем не обиделся Афанасьев. – А бывает всякое… И по такому пустяковому поводу вы зашли ко мне, потратили драгоценное время…
- Ну, если вы считаете, что я забираю у вас время, то я, пожалуй, пойду, - вздохнув, сказала Зоя.
Но Павел Павлович тут же подскочил к ней:
- Ни в коем случае! Коль уж пришли – вы моя гостья. Никуда я вас не отпущу.
- То есть, как не отпустите? – поднялась со своего места Зоя.
- Сидите, сидите, я сейчас вам сварю вкуснейший кофе.
- Но я не хочу кофе, спасибо, - сказала Зоя. – Жара такая, а вы еще кофе напоить меня хотите! Видите, на мне новое платье, знаете, во что оно превратится, пока я доберусь домой. Хоть выжимай!
- Но должен же я вас чем-то угостить, - взмолился Афанасьев, пребывая в полной растерянности от такой непосредственной гостьи. – И все - таки, подождите. Вот можете посмотреть мои книги, я знаю, вы любите средневековье, а я сейчас.
И он исчез. А Зоя, действительно уже собиравшаяся уходить, после его слов передумала. Ей было приятно, что он помнит о ее любви к средневековью. Она полистала несколько книг. Издания были действительно интересные, а главное – редкие.
Зоя обратила внимание на обстановку вокруг. Женской руки здесь не было давно. Груды книг были навалены как попало, и все были в пыли. В общем, жилище было уютным, но захаращенное различными посторонними вещами: кипы журналов, разбросанная по стульям одежда, полусобранный велосипед…
На подоконнике на пыли легко можно было рисовать. Шторы жалко висели на покосившихся карнизах. Стены были украшены историческими полотнами, казавшимися Зое зловещими: всякие охоты первобытных людей на мамонтов, бои гладиаторов в римском цирке, морские сражения и штурмы крепостей, турниры рыцарей… В углах можно было заметить паутину, а старенький, но симпатичный половичок видимо уже с месяц не выбивался.
Зоя смотрела на все это строгим и практичным взглядом, и когда они принялись за кофе, она, отхлебнув душистого напитка и откусив твердого магазинного печенья, сказала:
- Пал, Палыч, как же вы живете в этой берлоге, простите за сравнение, тут жить нельзя…
- Отчего? – спросил Пал Палыч, в который раз изумляясь смелости девушки, властно вторгающейся в его жизнь.
- Это же вредно для здоровья. И эстетически - просто позорно! Вы же ученый человек!
- А, вы о порядке. Да просто времени нет взяться за всю эту суету. Лекции, семинары, конференции, заседания кафедры, партком, научные симпозиумы… Вечный бег по давно протоптанной дорожке. Мотаюсь, нет минуты даже книгу на полку поставить. А вот сегодня решил немного разобрать этот бардак, насколько позволят силы и время.
Он говорил и любовался ее движениями, как она ест, оглядывая все цепким неравнодушным взглядом.
Зоя уже очевидно приняла какое-то решение. Она встала и громко сказала:
- Пал Палыч. вы как хотите, обижайтесь или нет, но я вся в негодовании от такого беспорядка и антисанитарии, я понимаю, вы одиноки, но все же запускать квартиру до такой степени нельзя. Я помогу в уборке. Боюсь самостоятельно вам не справиться.
- Что вы говорите, Калинова. Я вполне в состоянии справиться … Зачем же вам тратить на меня время? – начал робко возражать Афанасьев.
- Вы сейчас не спешите? – спросила она прямо.
- У меня в общем-то сегодня свободный день.
- Прекрасно. Полтора часа, я думаю, вы уделите мне из вашего драгоценного времени. И не отказывайтесь! Иначе из грязи не выберетесь! Считайте, что это мой долг, как старосты курса, помочь вам.
- Зоя, да что же вы это…
- Это что за халат?
- Мамин, в прошлом году приезжала, оставила.
- Можно мне переодеться в него? Где у вас ванная? Вы не идите за мной, просто скажите и все…. Ага, поняла…
Она скрылась в ванной. Афанасьев был в состоянии легкого опьянения. Он суетился, не зная, что предпринять. И все же, ее справедливые упреки, и хлещущая через край энергия, сделали свое дело. Афанасьев побежал готовить веники, ведро, тряпки…
Зоя так решительно взялась за дело, что он не смог даже протестовать. Вместе развесили и разложили в шкафу вещи. Вытерли и расставили книги, оставшиеся сложили на шкафу и в кладовке. С журналами Зоя поступила безжалостно: связав их бечевками, она запихнула их в старый чемодан. Затем в ванной забурлила вода, в комнате зашуршал веник. Зоины руки работали четко и быстро, Афанасьев не успевал удивляться. Зоя отправила его выбивать половички, а сама занялась борьбой с пылью. Протерев подоконники и полки в шкафах, она вымыла пол и заставила Павла Павловича вынести из кухни мусорное ведро, убрала его рабочий стол, связав нестиранное белье, велела отнести в прачечную. Она подшила и повесила заново шторы, и – квартира засияла – проветренная, вымытая, чистая, словно новенькая шкатулка, где будут храниться драгоценности.
Афанасьев наблюдал за ее тонкими гибкими и быстрыми руками, решительным лицом с чуть прикушенной тоненькой губкой и думал: «Откуда взялось это чудо? Как я не замечал ее раньше? Временами он ловил на себе ее взгляд, и ему становилось неудобно за свой вид. Уйдя в другую комнату, он привел в порядок прическу, надел чистую рубашку и долго благодарил Зою.
- Зоя, вы чудо! Огромное – преогромное спасибо! Просто не знаю, что и делал бы без вас. Вы прямо преобразили мою жизнь, будто из бездны вытащили…
И он пожал ее маленькую, узкую и честную ладошку.
Когда она ушла, взяв у него почитать пару книг, он еще долго помнил ее, брал те вещи, которых касалась она, и, казалось, вся комната была озарена теперь какой-то радостью. Вещи, к которым прикасалась она, излучали волшебство, и жизнь казалась краше, обретала новый смысл.
Он проснулся, по-новому посмотрел на себя в зеркало, побрился, погладил вещи, сходил в парикмахерскую, с получки купил себе джинсы и как будто помолодел, вспомнил, что ему лишь тридцать пять, и вся жизнь еще впереди, а мысли о чудесной девушке, его студентке, не выходили из его головы.

***
Афанасьев сознавал, что до этого поворота в своей жизни он жил равнодушным эгоистом. Он не видел людей, забросил самого себя, забросил жилье, жил исключительно наукой. Он по - быстрому и нехотя питался, жил только идеей написания собственного учебника, работал до изнеможения.
Зоя что-то сдвинула в его жизни с мертвой точки. Он начал понимать, что жизнь — это не только наука, стал замечать себя и других. Он вдруг увидел синее и бездонное небо, темные массивы деревьев, огни цветов на клумбах.
Он искал с ней встречи, но без успеха. Стояло лето, студенты разъехались. Он так хотел, чтобы она увидела, как он изменился.
И все - таки ему удалось ее встретить! Это произошло в центре города. Зоя гордо и легко шла в светлом платье, темных очках, размахивая сумочкой. Она увидела его раньше, но не подала и виду. Афанасьев приветливо, чуть волнуясь, махнул ей рукой. Она слабо улыбнулась и сухо поздоровалась с ним, осаждая его этой сухостью. Внутри она была несколько смущена. Афанасьев действительно стал другим: сбрил усы, коротко постригся, снял очки и сильно помолодел, лишь легкая седина напоминала о возрасте.
Он робко пригласил ее в маленькое летнее кафе-ресторан. В это время заведение было полупустым. Молчаливый официант по их заказу принес лимонад и мороженое, но Афанасьев даже не заметил этого, любуясь Зоей во все глаза. Она была очень красива в своем белом платье - легкая, как перышко. Васильковые глаза поглядывали строго и одновременно нежно. Сквозь легкую ткань платья виднелась маленькая грудь крошечной точкой. Ему нравилось, что Зоя не кокетничала, вела себя спокойно и ровно. Но внутри ее все бурлило, просто она не хотела показывать своего волнения. Серьезно и строго она рассказала ему о прочитанных книгах, будто бы сдавала экзамен, выслушала его мнение.
Он пригласил ее вечером сходить в кино, и она согласилась.
За весь вечер они говорили не так уж много. Зоя казалась серьезной, замкнутой и Афанасьев быстро привык к этому. Вечером он проводил ее, пригласив провести вместе и следующий вечер.
Они пошли к реке, долго гуляли, пока огни и звезды не заплясали в темно-синей воде. Когда они стояли на мосту и глядели на блеск огней в реке, Зоя сказала:
- Ну, вот и все. Спасибо за вашу прогулку Пал Палыч, мне пора домой.
Она сказала таким безапелляционным тоном, что он растерялся, почувствовал какую-то горечь и холод одиночества. Он сказал:
- Зоинька, вы извините, но я хочу сказать о том, что происходит у меня внутри. За последние дни вы переворошили мою жизнь, встряхнули меня. Я многое увидел другими глазами… И я осмелюсь предложить вам поехать совместно отдыхать на море. Ну, например, в Евпаторию. Я понимаю, вам нужно подумать, да и трудно вам, студентке, молодой девушке, ехать со мной вот так вот сразу, неизвестно куда… Это может показаться неудобным, но я со своей стороны обещаю полнейшую неприкосновенность вашей особы, безопасность и покровительство. Извините за казенные слова, но я сделаю все, чтобы вам было хорошо, чтобы вы ни в чем не нуждались.
Зоя молчала, глядя куда-то вдаль.
- Я не требую от вас немедленного ответа, – мягко сказал Афанасьев. – Подумайте.
- Вы хотите положить к моим ногам вашу жизнь и сердце, - вдруг сказала Зоя. Затем, волнуясь, добавила:
- Это сложно Павел Павлович.
Афанасьев хотел что-то сказать, но мог, грудь сжало, слова застряли в горле.
- Это сложно, учитывая тот факт, что вы уже были женаты, - сказала Зоя. Это как плетью ударило Афанасьева, он поморщился и опустил глаза, бессмысленно глядя на серебристо-золотые сполохи в вечерней воде.
- Да, был, - кивнул он. – Жена ушла от меня. Прямо скажу – она разочаровалась во мне.
- Ну, вот видите, - с укором сказала Зоя. – А вы уже решились взять на себя ответственность за новую жизнь и судьбу.
Афанасьев нахмурился, а Зоя еще больше волновалась, думая, не обидела ли она его, не сказала ли лишнего, упрекая саму себя за строгость и сухость. Все - таки решалась ее судьба, и Афанасьев не был ей безразличен.
Она взяла его за руку:
- Ну ладно, не волнуйтесь, Павел Павлович. Все - таки я уже самостоятельный человек и могу принимать решения. Я принимаю ваше предложение. Но прошу вас учесть и помнить всегда, что эта поездка ровно ничего не значит.
Они распрощались. Афанасьев ушел, ликуя в душе, а Зоя, вернувшись, долго не могла уснуть. Вспоминала подробности встречи, мельчайшие детали, оттенки разговора. Но почему он так сковывает ее, почему она не может быть с ним романтичнее, лиричнее, проще? За два года учебы она встречалась только лишь с одним парнем и то лишь затем, чтобы зарубцевать рану после разлуки с Сергеем. Но в душе он был для нее никто, простой «пацан». С его помощью она распрощалась с девственностью, не почувствовав никакого удовольствия, и вскоре рассталась с ним, почувствовав в душе освобождение от какого-то тяготившего ее бремени. Недостатка в парнях она не испытывала, чувствовала, что ей симпатизируют, но близкую дружбу ни с кем не заводила, обламывая всех «охотников». Ее просто никто не интересовал, и она заслужила славу неприступной и гордой. И когда на втором курсе у них начал читать «средние века» Павел Павлович Афанасьев, она почувствовала, что могла бы влюбиться в этого человека. Ей импонировала его скромность, тактичность ум и мужественность в облике. Он был старше, опытнее, чем сидящие рядом «маменькины сыночки». За его плечами уже стояла сложная жизнь. Когда он говорил, Зоя замирала, и мороз пробегал по коже. Как он умел рассказывать!
Чувствовалось, что такой человек будет верен своей избраннице. Одно только останавливало ее – его прошлое… Но он нравился ей и все тут! Остальному она старалась не придавать значения! И поэтому предложение совместной поездки обрадовало и насторожило ее одновременно. Она совершенно его не боялась, но все - таки положение ее было несколько щекотливым. Ведь они будут вместе какое-то количество дней, будут ехать в поезде, вероятно, жить в каком-либо санатории или отеле. Он будет видеть ее не всегда нарядно и изысканно одетой. И кроме всего прочего это будет испытание характеров. Вдруг он обидится на нее или разочаруется в ней. А вдруг он все - таки совершит что-то такое, чего она не будет хотеть… Все- таки он мужчина! Да, положение сложное, но такой шанс упускать нельзя. Жить в этом душном и пыльном городе и все каникулы провести с мамой на кухне ей никак не хотелось.
И она решилась, несмотря ни на что, бросилась в этот вихрь жизни с храбростью и безрассудством чайки, парящей над неистово бушующим океаном. Утонет она в этих волнах или воспарит над ними? Все – таки, во многом молодость безрассудна, и другой она быть просто не может!

***
Когда они пустились в путь, Зоя как будто преобразилась. То ли Павел Павлович способствовал росту ее настроения, потому что казался теперь помолодевшим лет на десять – ловким и удачным, но сама Зоя стала оживленной, немного лукавой, кокетливой. Глаза ее блестели, а настроение било ослепительной энергией бодрости и веселья. Никакой робости и зажатости не было и в помине.
Зоя немного понукала Афанасьевым, как бы чуть подсмеивалась над ним, но когда наступал вечер, и она, глядя в окно на проносившиеся темные леса и поля, на мелькание огней, вслушиваясь в его рассказ – она была в его власти.
Они долго оттягивали время отхода ко сну, просто сидели, говорили и не могли наговориться. В открытое окно доносились свежие запахи полей и лесов, теплого летнего дождя. Свежие струи воздуха вызвали дрожь в ее теле, и он накрыл ее плечи своим свитером и обнял. Когда он сделал и завладел ее рукой, она сама прижалась к его щеке, и они так ехали очень долго и молчали. И одного Афанасьев сейчас хотел, чтобы никто не потревожил их это состояние, и чтобы сидеть так долго, ибо такое не повторится…
Но через время в дверь постучали. Афанасьев не хотел открывать, ожидая, что стучавший уйдет, подумав, что в купе давно спят, но Зоя сама попросила открыть. Сосед просил спичек. Идиллия была нарушена, но все - таки происшедшее не слишком их огорчило. Они улеглись и неизвестно спали ли, прислушиваясь, друг к другу и думая, друг о друге. Утром оба встали свежие и отдохнувшие.
… Маленький городок с запутанной сеткой извилистых улиц, укрытых от безжалостного неба плотной шапкой лип, тополей и акаций. Море – величественное и изменчивое – то лазурное, нефритовое, ослепительно синее, то бирюзовое – небесно-зеленое с оттенками малахита… А когда над ним сгущаются вечерние тучи, сквозь облака видно тонущее в южных водах, брызжущее последними лучами оранжевое солнце, море меняется, становясь то фиолетовым, то красноватым, то в него вплетаются оттенки ляпис-лазури, сапфира или обсидиана. Хорошо тогда сидеть в беседке с мраморными старинными колоннами, на старенькой скамейке и сквозь сень темнеющих пальм наблюдать за красками могущественно дремлющего моря. Вот меркнет морская даль, тонет солнце и выходит бледный месяц, оживает, протягивая длинный золотой столб через темнеющие воды… А утреннее море – это уже совсем другое полотно художника – природы! Поначалу темно-коричневое оно становится желто-зеленым, а с восходом солнца омывается золотом с розовыми оттенками…. И все это многообразие красок: сине-голубое море, алебастровость столбов беседок, коричневость пыльных улиц, желтизна дынь, разноцветье уборов, бронзовость загаров людских тел очаровывает сильно. Забываешь обо всем на свете, погружаясь в эту бездну, радуешься свободному выходу той энергии, что сидела в тебе взаперти. Так Зоя радовалась морю, ведь она была на нем до этого всего один раз.
Они поселились в удобном пансионате, имели хороший номер. Афанасьев, которого Зоя теперь называла просто Павлом, преображался на глазах, молодел, поражал откуда-то возникшей удалью и ловкостью.
Дни текли, как вода в горном ручье и были похожи на сказку. В ту ночь, когда они были близки, над городом нависла грозовая туча. Они, уставшие, обгоревшие на солнце, только что вернулись в свой номер, когда вдруг ветер заполоскал занавески. Полутемная комната озарилась вспышками молний. Он прижал к своей могучей груди это хрупкое удивительное существо с васильковыми глазами, тогда их тела показались им огромными непознанными еще вселенными, и набежавшая волна нежности и любви подхватила их, закружила и унесла далеко прочь, накрыв с головой.

***
Из первых волн чувственной близости, первых, чутких бережных, ласковых, как руки русалки, их подхватил вихрь духовного единения. Их совместные прогулки временами превращались в длительные содержательные беседы различной тематики, и они с удовлетворением отмечали друг и друга схожесть жизненных позиций и взглядов, даже при разности характеров.
Однако необыкновенность их встречи и близости, быстрота происшедшего сближения временами рождали у них опасливое ожидание скоротечности всего происходящего, поэтому они берегли свою зарождавшуюся любовь. Чувство близкого конца больше посещало Афанасьева, он опытен, немного помят и опустошен жизнью. Переполнение души любовью он воспринимал, как дар свыше.
Зоя же в любви была проста и доверчива, что и порождало ее необыкновенную смелость. Разрыв с Сергеем не смог до конца опустошить ее души и все, что у нее было лучшего, поднялось на поверхность и передалось любимому. Это был танец любви как по лезвию ножа. Они любил, как будто находились у глубокой пропасти, но любовь проложила хрустальный мост через эту пропасть, и он выдержит, если не возникнут трещины и проломы.
Они жили, как в раю, веселясь как дети, и апельсиновое солнце, и нефритовое море, и кудрявые пальмы радовали их. Они загорали, став коричневыми, словно африканцы, играли в мяч и бадминтон, со смаком ели шашлыки и мороженое, посетили чешские цирковые аттракционы, непременно участвовали во всех массовых мероприятиях, ежедневно ходили в кино и на танцплощадку, где отдыхали допоздна, пока на черном бархате неба не высыпали бриллиантовые звезды.
Конечно, характер Зои был не из простых, и Афанасьев отметил это, но он прощал ей ее мелкие закидоны, пряча все педагогическое, начальственное поглубже в себя, Зоя же старалась сдерживаться и умерять свои капризы, следя за собою. Но все же человек остается человеком, и путь к совершенству нелегок, чуточку подняться над своим «я» не всегда получалось, и, временами, Зоя допускала капризы, нелепо желая «проверить любовь», порою не осознавая, что делает глупости. Но и эти маленькие трещинки в мостике их лучезарной любви старательно заделывались опытным Павлом, который, как только мог, обходил острые углы, понимая, что неправильность и ненужность этих маленьких каверз и причуд будет видны позже, по прошествии времени.
Они любили гулять по набережной и как-то во время прогулки, подставив лицо свежему ветру с моря, Зоя спросила о той, первой, почему она ушла от него.
- Увы, это была женщина, от которой я в свое время ожидал многого, а не получил ничего…
- Потому и не получил, что ждал, - сказала Зоя. – Нужно было самому давать.
- Возможно. Но ты ее не знаешь! Она ничего никому не хотела дарить, ни радости, ни любви, ни просто улыбки, а жила лишь для себя, бесконечно требуя от других пристального внимания к своей особе. Ее раздражала моя работа, она решила, что основное предназначение мужа приносить деньги и доставлять наслаждение вечером. Когда этого не было, она устраивала скандалы, требовала, чтобы я, например, сменил работу. Поначалу я смалодушничал, решил ей поддаться, пошел на шабашку, на стройку, но потом решил отстаивать свое право на любимую профессию. … И тут же она завела роман с другим, почти не скрывала, что бывала с ним в гостях и ресторанах, а затем и вовсе покинула мой дом. Мне, конечно же, стало легче. Она забрала у меня пять лет жизни, ничего фактически мне не дав – ни любви, ни детей, обобрав квартиру полностью, оставив мне лишь голые стены, и то, если бы могла, унесла бы и стены, и пол, и потолок… Так я остался один и сильно разочаровался в жизни.
- А как же вы встретились? Тогда ведь было все хорошо? Ведь были же вы влюблены друг в друга?
- Так тогда казалось. Ну, что, мы молоды были. Я тогда еще глуп был и по - мальчишески больше по внешности подругу выбирал, лишь бы покрасивее была и лицом, и фигурой. А это у нее было, этого не отнять! Когда мы шли по улице все на нее заглядывались. Я был влюблен в ее внешность, ценил красоту, а на все остальное закрывал глаза. Сейчас понимаю, что куда важнее душа человека! В первую брачную ночь я кое-что уже понял. Когда был сорван цветок, я насладился его красотой, теперь он больше был ни что не пригоден. Потом я пытался полюбить ее как человека, делал, казалось, все возможное. но не смог… Не смогла, и она, видимо потупившая также. А я ведь тогда был довольно красив, и девушки за мной бегали.
- Ну да, прямо так и бегали, - иронично произнесла Зоя.
- Да, да…было….
- Слушай, а как же я? Я тебя со временем не разочарую? Может, ты тоже видишь во мне только женщину, а не человека?
- Ты – чудо! Ты ворвалась в мою жизнь как вихрь, преобразив ее, ты заставила меня заново поверить в себя, поверить в то, что на свете есть любовь, и она может посетить человека внезапно. Ты прекрасна и как женщина, и замечательна, как человек и друг… Но все же я боюсь…
- Чего?
- Да вот спрашиваю себя. Навсегда ли это? Надолго ли? Бог может дать, а может забрать.
- Чушь все это, - Зоя, подняв голову, сказала уверенно. – Все это мнительность и слабость, я этого не терплю. Что может с нами случиться? Если мы верим в любовь и любим друг друга – я уверена, мы сохраним свою любовь!
Он поцеловал ее пушистые, легкие, как лебединый пух волосы, а она склонила голову к нему на грудь, нежно прижавшись…
В отличие от Павла, Зоя верила в свое счастье. Он еще не делал ей предложения, она ждала этого, чуть волнуясь, но была почти уверена в том, что он это сделает. Когда он станет ее мужем, ку них будет почти одинаковая работа, оба историки, она родит ему мальчика, непременно это будет сын. И они будут счастливы. А богатство, роскошь… Зоя относилась ко всему этому достаточно пренебрежительно, главным для нее были человеческие взаимоотношения. Одного она боялась – своего языка, уж слишком многих отталкивал своей остротой, поэтому, как могла – она сдерживала себя.
Карусель отдыха кружилась вихрем и оказалась быстрой и короткой. При мысли о возможном расставании их охватила неудержимая грусть, но они переживали все это внутри, не подавая и виду.

***
До отхода поезда еще оставалось время. Они решили сходить в буфет, так как хлопоты со сборами не позволили им пообедать.
- Ты побудь возле дверей у чемоданов, чтобы их не стащили, - сказала Зоя. – А я пойду стану в очередь возьму и тебе, и себе.
Павел согласился.
Обычная вокзальная сутолока раздражала Зою. Она долго стояла в длиннющей очереди, глядя на полную буфетчицу в замасленном халате, которая долго отсчитывала сдачу. Зоя нетерпеливо притоптывала ногой. Маленькая и хрупкая, она почти утопала среди широких спин мужчин и толстых женщин. Ее возмущало то, что многие люди лезли без очереди, и никто им замечаний не делал.
Так можно было стоять вечность, и она не выдержала:
- Молодые люди, как не стыдно… А ну-ка станьте в очередь. Здесь, меду прочим, женщины и пенсионеры стоят, их уважать надо!
В очереди одобрительно зашумели.
Но длинноволосый бич не испугался:
- Ты что, особенная, - грубо сказал он. – Закрой свой гроб и не греми костями, а то ноги протянешь…
- Смотри, чтобы сам чего-нибудь не потерял, если я тобой займусь! – звонко воскликнула Зоя.
Она выступила вперед – маленькая, взъерошенная, решительная и такая непреклонная суровость была в ее взгляде, что бродяга нерешительно затоптался на месте и быстро юркнул в толпу с бутылкой пива. Но, стоявший рядом с ним высокий, бородатый, с ранней сединой на висках, в темных очках, осмотрев ее, ухмыльнулся:
- Браво! У нас появилась Жанна Д’Арк. Бис! Аплодисменты народной заступнице!
- Мы с вами незнакомы, как вам не стыдно так говорить, - процедила Зоя. – А еще выглядите джентльменом!
Быстро взяв вино и шашлыки, еще раз презрительно ухмыльнувшись, высокий удалился, мелькая меж столиков прямой спортивной спиной, а Зоя отметила про себя, что где-то уже видела этого человека, правда, в несколько другом облике. Память зрительная у нее была хорошая, но сколько Зоя не напрягала себя – не могла вспомнить.
Ели они на лавочке у перевернутого мусорного бака. Это было единственное незанятое никем место. Ветер нес пустые обертки, окурки и серую пыль, звенел пустыми консервными банками.
Павел пошел поискать свежих газет, чтобы почитать в дорогу. Зоя лениво оглядывала снующих вокруг людей. Несмотря на ветер, было душно. В стальном раскаленном небе – ни облачка! Стояли очереди за газированной водой и квасом.
И тут, среди этих вытирающих пот, вздыхающих людей, Зоя увидела Сергея.
Она узнала его сразу, мгновенно, несмотря на то, что он изменился, стал как будто выше, мужественнее, шире в плечах. Сердце у Зои застучало, но окликнуть Сергея или подойти ближе было выше ее сил. У них все уже кончено. Но она с любопытством продолжала наблюдать за ним.
Что он здесь делает, как здесь оказался? Приехал отдыхать? Но как-то налегке – с ним была лишь небольшая спортивная сумка через плечо. Шел он как-то обреченно, с какой-то нервной, отчаянной внимательностью, как будто кого-то искал, оглядывая проходящих людей, вглядываясь в лица, заглядывая в толпы.
На мгновение он скользнул взглядом в сторону Зои и пошел дальше, видно не узнав ее. Вскоре он затерялся в толпе. Вблизи Зоя была поражена его видом. Лицо Сергея было измученным, в ссадинах, залепленных пластырем…. С ним что-то случилось. Что? Зоя слышала, что он работал водителем такси, попал в какую-то компанию. Видимо, жилось ему несладко. Может быть он попал в аварию? ...
Пришел Павел, зашуршал газетами, и на какое-то время Зоя забыла о Сергее. Время ползло неумолимо медленно, состав еще не подавали. Зоя просматривала газету: информация о рекордном урожае, о юбилее какого-то завода, о конфликтах на израильской границе не вызвали у нее особого интереса. Но ее внимание привлекла республиканская милицейская хроника. Ее взгляд выхватил из множества фраз название родного города. Что там еще произошло? В заметке повествовалось о взрыве и пожаре на каком-то острове, на метеостанции. Была перестрелка… Нашли обгорелые трупы… Сводят счеты преступные группировки? Рассказы немногих очевидцев…. Лаборатория для переработки наркотиков располагалась в тщательно замаскированном подвале… Исчезновение руководителя станции, некоего К.Я…. Найденный на яхте живой свидетель происходившего ничего толкового не может рассказать, так как сам, будучи оглушенным, просидел в трюме….
Ага, вот еще…
«… Кажется, только сейчас начинает проясняться страшное происшествие на Пушкинской улице, связанное с изнасилованием и убийством Мальвины С. и поджогом квартиры, где она проживала. В милицию поступили интересные анонимные материалы, которые связывают это преступление с Янисом К., ныне разыскиваемом ОВД за переработку и торговлю наркотических средств. Все данные указывают, что некий Янис К. и руководитель станции на острове – одно и то же лицо, ныне исчезнувшее бесследно… Ниже дается портрет и приметы разыскиваемого. В ОВД поступили также интересные данные о связях некоторых работников милиции с преступными организациями…»
Посмотрев на портрет, Зоя вспомнила ту зиму, когда она была на этой узенькой Пушкинской улице, вспомнила свою наивную слежку за Сергеем и Мальвиной…. Ведь тогда ее подвозил на «Волге» тот самый – высокий, круглолицый, стриженый под полубокс. И он же был сегодня в буфете, назвал ее Жанной Д’Арк, он, это точно, только с бородкой и усами. Она его узнала. Хм, милиция его ищет, а он здесь отирается.
Зоя свернула газету. Читать больше не хотелось. Неприятная история и связана она как-то с Сергеем, какими-то неуловимыми нитями, она это чувствовала. Она видела этого Яниса и должна была пойти в милицию, но делать ей этого не хотелось. Не хотелось портить отдых…
- Что случилось? Что-то вычитала интересное? – спросил Афанасьев.
- Да так, ничего особенного. Это криминальная хроника. Вечно она тоску наводит, - сказала Зоя и устало прислонилась к его плечу.

***
Вечером они сидели в купе, и пили чай, с грустью глядя на уносящиеся вдаль тополя и липы. Он держал ее руки в своих. Казалось, все кончается, все уходит навсегда и скоро придет час расставания. Вечернее солнце злотым огоньком плясало на металлическом подстаканнике.
Когда стемнело, он спросил ее:
- Зоя, почему ты грустна? Устала?
Зоя кивнула головой, по - прежнему глядя в окно. Он догадывался о ее состоянии.
- Тебе грустно от близкой разлуки?
- Да.
- А давай никогда не расставаться.
Даже в темноте ощущалось внезапно нахлынувшее от нее тепло и она сказала шепотом, но решительно:
- Давай.
- Выйдешь за меня замуж?
Она пронзила его взглядом и уклончиво, но с явно иронической интонацией сказала:
- Подумаю.
Он обнял ее, припав головой к ее ногам, как будто она дала уже согласие. В такт их сердцам застучали колеса.
Стук в дверь заставил их вздрогнуть. В проеме двери мелькнуло что-то знакомое, но фигуру стоявшего, закрыл своей широкой спиной Павел. Он что-то достал из пиджака и протянул в проем двери.
- Кто это был?
- Да, ерунда, спички просил, - махнул рукой Павел.
- С бородкой и усами, высокий?
- Да, а что такое? Ты его знаешь? – удивленно спросил Павел.
- Да так. Видела в буфете. Не нравится мне этот тип. Без очереди лез.
- Да, бог с ним, Зоинька, - сказал Павел. - Главное, что мы теперь вместе.

***
Поезд тревожно стучал на перекрестках реек.
Зоя пошла в умывальник. Часть пассажиров уже спала. Молодая парочка стояла, обнявшись, у окна, оглядывая проносящиеся лунные пейзажи. Прошел проводник с фонариком, с ним человек в фуражке. Шли, время от времени, заглядывая в сонные купе.
«Билеты проверяют, что ли?» - подумала Зоя. – «Сейчас к Паше заглянут». Вытираясь полотенцем перед зеркалом, она услышала настойчивый стук, а потом кто-то стал теребить дверь.
- Подождите, - громко сказала Зоя, - не на пожар. Потерпите минуту.
Но за дверью кому-то не терпелось.
Она открыла дверь и тут же, словно сметенная вихрем, была зажата наглым и сильным телом. Сначала она с ужасом увидела нож у своего горла, а потом перекошенное лицо высокого человека с бородкой, но теперь бородка у него частично сползла и повисла, ибо была фальшивой. Теперь она сразу узнала того человека, которого видела тогда в магазине, на Пушкинской.
- Янис, - прошептала она имя, вычитанное в газете.
Он удивился.
- Тише. Откуда меня знаешь?
Но тут же вспомнил:
- А, Жанна Д’Арк, народная заступница. Язык проглоти, иначе нежное горлышко петушком пропоет! А теперь слушай внимательно. Сейчас мы выходим в обнимку, как влюбленные, чтобы лица моего не было видно! Ясно?
- Нет!!!
Он наотмашь ударил ее.
- Та сделаешь все, что я скажу, иначе расстанешься со своей драгоценной жизнью. Поняла? Быстро выходи!
Они вышли в тамбур, совершенно пустой. Янис, не выпуская ее, подошел к двери, распахнул ее настежь. Одной рукой удерживая хрупкую Зою и нож у ее горла, он другой быстро выбросил в ночную тьму пакет, грим и очки. Он пытался закрыть дверь, но она хлопала, то ли от ветра, то ли от движения поезда и сделать это было сложно.
Зоя сказала:
- Отпусти, Иуда. Нет ведь милиции! Но тебя все - таки поймают, верь моему слову!
- Ах, какая ты смелая, - зашептал он, затыкая ей рот. – Сейчас пройдем по вагонам, веди себя смирненько, иначе…
Дверь в тамбур открылась, и она увидела Сергея, идущего в тамбур. В руке у Яниса мелькнул пистолет.
Собравшись с силами, Зоя всем своим маленьким телом навалилась на высокого и жилистого Яниса, и, поскользнувшись, упала, увлекая его за собой, в разверзнувшуюся открытую страшную ночную бездну.
___________________________________________________________________

Продолжение следует.

Оставить комментарий

Подписка: 1

Литературный портал для писателей и читателей. Делимся информацией о новинках на книжном рынке, интервью с писателями, рецензии, критические статьи, а также предлагаем авторам площадку для размещения своего творчества!

Архивы

Интересно


Соцсети