Инна Фидянина-Зубкова - Литературный форум
ГлавнаяИнна Фидянина-Зубкова - Литературный форум
[ Обновленные темы · Новые сообщения · Участники · Правила форума · Поиск · RSS ]
  • Страница 1 из 1
  • 1
Литературный форум » Наше творчество » Авторские библиотеки » Проза » Инна Фидянина-Зубкова (с острова Сахалин)
Инна Фидянина-Зубкова
Инна_ФидянинаДата: Суббота, 09.03.2019, 02:29 | Сообщение # 1
Гость
Группа: Постоянные авторы
Сообщений: 18
Награды: 0
Репутация: 0
Статус:
Писатель с острова Сахалин. Родилась и выросла в шахтёрском посёлке Мгачи, живу в городе Долинск. Пишу стихи, сказки и былины.

Маша в хрущёвскую оттепель


Подарок Карачуна

Эта история началась тогда, когда Маша залезла в старый дедушкин сундук. А в сундуке том сокровища так и блестели, так и блестели, глаза детские слепили старинными ёлочными игрушками! Обрадовалась Маша, оделась и во двор — соседние ёлочки наряжать. Бегает туда-сюда: хвать две игрушечки и до ёлки, хвать две игрушечки и до ёлки… Но счастье длилось недолго, выросли из-под земли мама, папа, дед, бабушка и застукали свою дочку-внучку за этим занятием. Встали в кружочек у красиво наряженной ёлочки, руками всплёскивают, головами качают, ай-я-яйкают и пальчиками грозят:

— Ты зачем игрушки у деда украла,
может, мама тебе их не покупала?
Или папа не хлопал по попе?
Вот девушку и прохлопали:
проглядели, не уследили!
Как-то не так растили?
И куда же ты, погремушечки волочёшь?
Потом в дом бежишь и ещё берёшь.
Ой не нравится деду эта затея!
и бабушка ложкой огреет.
А на дворе зима и гуляешь ты долго.

Маша доходчиво попыталась объяснить родственничкам, что события текут в правильном русле:

— Не понимаете, это на ёлку!
Наряжаю зелёную я красиво,
деду с бабой на диво.
Удивить хотела маму и тятьку,
хоровод устроим на святки.

А родственники никак не унимаются:

— Да не святки, Маша, начинаются,
а февраль на дворе кончается.
Уж к масленице б и наряжала.

Зарыдала маленькая:
— Я не знала!

Родня понемногу начала остывать:

— Ладно, деду шепнём,
мол, внучка у нас не воровка,
он погладит тебя по головке.
А бабушка напечёт оладий
и родителям скажет:
дочка у вас, на зависть, хорошая;
тащит, правда, чего не положено!

Сильно обиделась Маша на незаслуженные насмешки взрослого населения планеты, насупилась, отдала деду игрушки, которые в руках держала и пошла в избу. Уселась у наблюдательного пункта — окошка закопчённого. И принялась диверсионно подглядывать за дальнейшими действиями врагов. Смотрит на них и диву даётся:
— А пошто они трясущимися руками мои игруньки с ёлки снимают? Ну дед с бабой — ладно, старенькие уже! А мать с отцом? Ку-ку что ли! — и в окно родне пригрозила своим малюсеньким кулачком. — Уйду я от вас, плохие вы!
И решила девонька навсегда из дому уйти. Долго она думала и надумала в лес пойти, в теремочке жить со зверюшками разными, уж очень она любила сказочку «Теремок». Дождалась, когда родители на работу уйдут (а дед с бабушкой далеко: своей хате чаи гоняют да по хозяйству возятся). Хорошо собралась Маша: надела шапку ушанку, шубу, валенки на калошах, корзину взяла большую и пошла.
Шла, шла да и заблудилась. Заблудилась, плачет! А вокруг ёлки, ели, снег и снежинки. Холодно! Вдруг, откуда ни возьмись, подходит к ней злой дух зимы Карачун и спрашивает:
— Чего, красавица, плачешь?
Испугалась Маша грозного облика Карачуна. А ещё больше испугалась рассказывать ему всю эту историю про свою родню и те игрушки заветные. И соврала:
— Заблудилась я, дедушка, а ведь дел то совсем ничего было: пошла в лес по грибы да по ягоды.
— Кто ж по грибы зимой ходит, дурочка?
Оглянулась Маша по сторонам, пожала плечами:
— Не знаю кто ходит, я, наверное.
— Ну и чего ты хочешь теперь: домой или грибов?
— И грибов, и ягод, а потом домой, я ведь девушка запасливая!
Вздохнул Карачун, развёл руками и исчез. И вдруг всё вокруг преобразилось: снега растаяли, дерева зазеленели, поляна травой проросла. А на полянке самовар стоит, боками глянцевыми блестит. Маша распарилась от жары, одёжу поскидывала, развеселилась, раздула самовар, села на травку, чай пьёт. А самовар весь баранками утыкан мягкими, поджаристыми. Хорошо стало Маше, тепло. Напилась она, наелась, встала, оглянулась: грибов вокруг полно, и красной ягодой мурава утыкана. Набрала Машенька полную корзину и того, и другого.
Домой пошла, самовар подмышку прихватила, да и шубку с валенками не забыла. Идёт домой, песни поёт. Своя ноша не тянет. И тропинка как-то сразу нашлась. Вон он, дом родной! А дома люд больной: все ревут да плачут.
— Чего слёзы льёте? — спрашивает девонька родных.
Родня слёзы лить перестала, все кинулись масенькую обнимать, целовать, приговаривать:
— Донюшка наша миленькая, доченька наша любименькая, мы же тебя полгода назад схоронили, где ты была, ненаглядная наша?
— Да я, вроде, вчерась по грибы, по ягоды в лес пошла. Февраль был, тринадцатое число.
— Ах ты, дурочка, кто ж в феврале грибы, ягоды собирает? — мама и папа сказали.
Ну вот уже и стол накрыли, гостей созвали. Сели все чай пить из самовара нового, с баранками поджаристыми. А дедушка и бабушка у Маши совсем старенькие были, они и сами не знали чему больше радовались: внучке с войны вернувшейся или самовару новому, медному, блестящему.

Сон Маши: как дед её в лес увозил

Устали дед с бабушкой веселиться, ушли к себе домой, прихватив на радостях новый самовар. А мама уложила дочку спать. Уснула маленькая и приснился ей сон:

Маша, пережив дикий стресс в связи со своим походом в лес, стала кушать впрок и растолстела. Сидит она за столом ест, пьёт чай из нового самовара. А дед нервничает, ходит туда-сюда, психует, ворует баранки со стола и за пазуху их заныривает. Наконец, вытащил он Машу из-за стола, одел, обул её, вывел во двор, посадил на сани и повёз в дикий лес. Завёз дед внучу любимую в глубокую чащу, да так там и бросил. Хотел было к ёлочке привязать, но передумал, домой поехал.
Сидела Маша в санях, сидела, замёрзла вся. Хотела кричать, но некому — лес кругом. Вдруг выскакивает волчище и говорит: «Чего глаза пучишь, в брюхо хочешь?»
— Не хочу я в твоё брюхо, противный, отвези меня к папе с мамой!
«Я жрать хочу, а не в санях бегать. Застрелит меня твой батя, как пить дать, застрелит!»
— За дочь не застрелит, а накормит. Дурак ты, волк!
Волк подумал, подумал и как-то странно, но согласился: «Ну ладно, запрягай меня, дочь отцовская!»
Накинула Маша на волчью шею верёвочку и поехали они. Даже дорогу не пришлось показывать, волчище сам её чуял. Доволок волк дитя человеческое до дома отеческого и сдал в руки отцу с матерью. Обрадовались родители, обнимают доньку, целуют. А батя как-то недобро на волка всё поглядывает, а потом как закричит:
— Барбос, родной мой!
Волк и бросился на отца. Мать в крик! Глядь, а они не грызутся, а обнимаются. Волк то оказался старым дедовским псом Барбосом, которого наш дедуля лет десять назад в лес отвёз. Тоже, видимо, жрать просил.
На радостях решили больше никогда не пускать Машу и псину во двор к деду, а то ведь мало ли чего? Года длиннее — ум короче. А мама побежала проверять: не увёз ли дед в лес бабку? А то с него, дурака старого, станется!

О том как Маша родному деду отомстила

Проснулась Маша в своей постели, потянулась, встала и побежала к столу! Села, съела оставленные для неё на столе горячие оладьи, попила молочко с чайком, вскипячёным в стареньком родительском самоваре. И тут Мария вспомнила всё-всё-всё: и Карачуна, и самовар его, и то, как дед её в лес увозил. Перепутала малышка сон с реальностью, разозлилась! На самовар свой старый недобро так поглядела. Оделась девочка, обулась, выскочила во двор, закричала:
— Барбос, Барбос!
Но нет никакого Барбоса, приснился он ей. Побежала Маша к дому деда.
«Пойду, верну свой самовар себе обратно! — решила внучка и пошла; идёт и думу думает. — Самовар то я заберу, а как же бабушка? Она у меня хорошая, привыкла я у неё чай пить. Бывало, приду в гости, а бабуля на самовар сапог накинет, баранок, блинов на стол вывалит, у деда аж щёки отлетают!»
Рассердилась Машуха пуще прежнего: «Нет, пойду, заберу свой самовар. Хватит дедуле нахлебничать! А мне всё память какая-никакая от дедушки лесного останется!»
И пошла, и забрала, а на бабушкины слёзы даже ни одним глазочком не взглянула! Гордая поставила самовар дома на стол и села чай пить.
Вскоре мать с работы пришла. Дюже ей вся эта история не понравилась, в крик кинулась, дочь внучкой дедовой обозвала, и добавила:
— Вся в деда пошла, забирай свой самовар и уходи к нему жить, глаза мои на тебя глядеть не хотят!
Села Маша на пол и рот раскрыла:
— Это я то, как дед?
— Бегом беги, а то отцу всё расскажу, он тебя выпорет, — утвердительно кивнула мать.
Подхватила Мария свое добро и недолго думая, к дедушкину дому помчалась. А пока мчалась, подумать кое о чём успела: «Снесу-ка я самовар дедушке лесному, отдам ему это бесовское орудие да поругаю старого!»
Но тут деда родного встретила. Тот как увидел свой самовар не на месте стоящим, так на вой изошёл:
— Пошто казённое имущество воруешь, окаянная! Говорил же, воровкой вырастет, так и вышло. А ну на сани садись, в лес повезу!
Оттолкнула Маша задумчиво деда с дороги, в избу вошла и к бабуле кинулась:
— Прости меня, родная моя! Тащи сапог, будем пить чай с баранками, вот... — и протягивает толстую связку баранок.
Бабка закряхтела, поплелась за сапогом и за ремнём, на всякий случай:
— Эх, Маша, нехорошая ты у нас с дедом выросла!

Как Маша самовар разукрашивала

Так вот, коль Маша деда роднго не убила, а самовар блестящий, медный, глянцевый бабушке вернула, так ей и скучно стало. Села она, задумалась и говорит:
— Чего-то самовар у нас совсем неинтересный, может, раскрасим его нарядненько как-нибудь?
Деду эта затея подозрительной показалась:
— Возьмёшь, значит, самовар раскрасить, а сама его опять заныкаешь. Ищи-свищи потом тебя вместе с самоварищей!
Усмехнулась Маша как-то не по-доброму:
— Дедуля, так ведь, я хотела, чтобы ты самовар выкрасил, вроде и некому больше.
— Тятеньку своего попроси, а лучше маменьку, она на краски в детстве спорая была: бывало, задам ей задачку печь побелить, и пяти минут не пройдет, как её уже и след простыл, калитка только шуршит!
Выслушала Маша это, вздохнула:
— Нет, дедуля, видимо, тебе придётся самовар красить. Подожди, кисточки из дома принесу! — пустилась Маша бегом домой за кистями.
А на бегу, подумала: «Кисти есть, а краски самоварной нет!»
Знала Маша, что акварельной краской самовары красить нельзя. / Ответь, почему? /
Надо в магазин бежать. Прибежала Маша в магазин и спрашивает:
— Краски самоварные в наличии имеются?
— Нет таких красок в наличии! — хмыкнула продавщица.
— А где есть?
— В райцентре, наверное.
Вот так! Ну, на этом дело не кончилось. Съездил батя в райцентр, купил красок нарядных, самых что ни на есть самоварных, и заставил деда самовар любимый раскрашивать. Дед самовар расписал, как смог. А что получилось, смотрите сами. Нашей родне очень нравится! Машка же по деревне пошла, подвиги самоварные себе приписывать стала да хвастаться. А мама вечером головой покачала и сказала:
— В нехорошую ты сторону, Мария, к самовару привязалась, вся в деда с бабкой пошла!
Дочь ртом, набитым баранками, что-то бурчала и пила чай из самовара цветастого, расписного, узорчатого. Дед аж горшок устал во двор выносить.

Маша влюбилась

Долго ли, коротко росла Маша, наконец, доросла до школы. И пошла в школу. Всё ей там нравилось: и шторы бархатные, и стены в плакатах, и парты свеженькой краской выкрашенные, и учительница нарядная. Даже сосед по парте Васька сильно Марии нашей понравился, хороший был мальчик — соседский, давно она его знала, да только рядом не сидела ни разу. А тут как уселась и всё! Влюбилась наша Маша, сильно влюбилась, да так влюбилась, что Васю в гости позвала к своим дедушке с бабушкой чай пить из самовара старого, любимого, разными красками разукрашенного, цветастого. А Вася взял и согласился погостить. Вот идут они с Машей по деревне, а слухи впереди самовара бегут: «Жених и невеста тили-тили тесто!»
Но молодым плевать, они так друг другом увлеклись, что не слушая свиста малышни, до бабушкиного дома дошли.
Бабуля руками всплеснула:
— Ба, Машуха, никак, жениха привела!
А Маша Васю уже в хату ведёт, самовар ставит, сапог на самовар вешает, угли раздувает (хозяюшкой себя показать хочет) и говорит строго:
— Дед, где баранки наши любимые?
Дед, глядя на такое дело, руками развёл:
— Ба, Машуха, чай, жениха привела? — и бегом в магазин поскакал, через пять минут вернулся с баранками.
Зато продавщицы до самого закрытия будущую свадьбу обсуждали:
— Полезно, однако, в школу ходить, бабоньки!
Но нам все эти разговоры побоку! Мы чай пьём, баранками закусываем.
— Я решил, пойду космонавтом работать! — говорит Васька.
А Машка отвечает:
— Я вот думаю, надо в класс побольше цветочков принести, всё нарядней будет!
Так прошло часов пять или десять. Напились дети чаю, наелись. По домам пошли провожать друг друга туда-сюда, туда-сюда. А во дворе темно, прохладно. Ай и ладно!

Маша и болотные сапоги

Пошла Маша в первый класс. И долго уже ходила — месяца полтора. Вот идёт она в свой первый класс вся нарядная такая, а время уже к концу октября, на Маше шапочка, шарфик, пальтишко осеннее, носки шерстяные, сапожки резиновые, в руках портфель тяжеленный с учебниками да тетрадками всякими. Идёт девочка, никого не трогает, к школе подходит. Вдруг шпана из второго класса окликает её, не как обычно по фамилии, а ласково так:
— Мария, иди сюда, мы тут глубину у лужи измеряем!
Непривычно стало Маше, с чего это столько внимания? Подходит ближе, там три шпингалета у обычной придорожной канавы стоят. А Маша то все свои канавы знает, они неглубокие!
— Отвалите, я в школу опаздываю, звонок скоро! — говорит девочка.
Шпингалеты не унимаются:
— Погоди, Мария, это какая-то необычная канава, глубокая. Наши сапоги до её дна не достали! Ну измерь глубину, у тебя вон какие сапожищи, намного выше наших!
Маша глядит на свои ноги: сапоги как сапоги, даже ниже мальчуковых. Но ласковость пацанов уж больно на душу хорошо легла.
— Ладно! — говорит она им.
И не выпуская портфель из рук, прёт в канаву своими огромными сапожищами. Но уже через секунду начинает понимать: «Никогда больше на лесть не куплюсь!»
Ушла Маша чуть ли не по горло в эту канаву с вонючей, грязной жижей. Мальчишки её вытащили и сразу куда-то растворились, наверное, на урок. Стоит наша деваха, оглядывается: куда идти — домой или в школу? Дом далеко, школа ближе. Решила идти в школу. Заходит в свой класс:
— Здрасьте вам!
Никто даже хихикать не стал, все рты раззявили, смотрят. А учительница, видимо, в жизни много чего повидавшая, даже нисколечко не удивилась, и по-деловому, сухо расспросила Марию о происшествии. Затем вытряхнула её портфель, учебники и тетради на батареях разложила. А саму горе-ученицу отправила переодеваться к тётке Верке, которая в аккурат у той самой канавы жила. Тётя Вера, как ни странно, тоже ничему не удивилась, наверное, жизнь такую же хорошую прожила. Она Машу отмыла кое-как в тазу, переодела во всё мальчишеское: её сын хоть и учился в третьем классе, но росточком был мелковат. Так вот, одела она девочку в мальчишеские брюки, рубашку, свитер, пальто клетчатое и сапожища болотные:
— Иди, племяша, померь ещё пару луж!
И любимая тётя Вера отправила Марию в таком наряжище не домой, а в школу! А Маша девушка послушная:
— В школу, так в школу.
О чём горько пожалела. Просидела она все перемены в классе: куда же приличная девочка таком виде высунется? И обидушка её терзала великая: «Как могли эти две взрослые женщины заставить ребёнка позориться в одежде непотребной!»
После уроков Маша до дому не бежала, неслась! А её мама, как ни странно, не оказалась такой же сдержанной женщиной, как тётя Вера и учительница. Нет, мамка целую истерику закатила, как будто что-то страшное в жизни произошло. И разговоров с соседками потом было на целый год. Ну и ладно, надо ж было им в вечерние посиделки о чём-то поговорить. А Маша так и не поняла, по какому поводу мать больше всего материлась: из-за того, что дочка могла утонуть или на двух тёток, опозоривших её малышку?
«На меня матюгалась мамка или на них? На меня или на них? На меня или… На них!» — радостно решила Машуха и побежала в магазин, разглядывать болотные сапожищи.
— Мала ты ещё для них! — фыркнула продавщица.
— Скоро вырасту! — выдохнула Маша.

Как Маша баянному делу училась

Маша росла девушкой деятельной, за все дела сразу хваталась, во всех кружках, секциях перебывала по месяцу, по два. Подходит она как-то к маме и говорит:
— Хочу я, мамулечка, баянному делу обучаться в клубе нашем у худ.рука Потапыча!
Мама поморщилась:
— Машуль, ты же ни в один кружок долго не ходила, а музыкалка ведь платная.
— Ну, мамулечка-красотулечка, я стараться буду и не брошу никогда-никогда, уж больно баян люб сердцу моему!
Усмехнулась мать на слова такие мудрёные да думать ушла. Думали они вместе с отцом недели две, наконец, придумали:
— Дадим дочке шанс!
И пошла Маша в клуб баянное дело изучать у деда Потапыча за отдельную плату, через кассу проведённую. Долго ли, коротко училась Маша, но выучила ноты, кнопочки на баяне запомнила, музицировать научилась совсем простенькую мелодию «Дождик». Но тут одна заковырка образовалась, оказалось, что у Маши нет музыкального слуха.
— Слух баяну не помеха! — сказал Потапыч, он как мог, старался, на пенсию не хотел.
Маша тоже старалась, ведь она слёзно обещала родителям музыкантшей стать.
Прошёл год. Выучила Маша композицию «Дождик» наизусть, без нотной тетради. Сыграла её парадно на сцене клуба перед дедом, бабушкой, матерью и отцом. После этого встала, положила баян на стул, откланялась низко и сказала:
— Спасибо вам, милые мои, за тепло, за заботу, за деньги заплаченные, но сил моих женских больше нет!
Усмехнулись родственнички на слова такие, заранее предполагаемые и зааплодировали. Потом дед поднялся на сцену, покрутил ус да и говорит:
— Пойдем уж, внучка, к самовару любимому, чай пить.
Сдала семья баян худ.руку Потапычу на хранение пожизненное, старик даже не заплакал, лишь перекрестился, и попёрлась вся дружная, честная компания домой чаи гонять. Потапыча тоже позвали. Тот шёл и бурчал ласково:
— Не быть тебе, Маша, баянисткой, видимо, в космос полетишь, как Гагарин!
— У меня есть кому летать, — буркнула Маша, вспомнив Ваську своего и побежала жениха к чаю звать.
Ну на том и порешили.

Как Маша дружбу водила

Заскучала наша Машка на каникулах, надоело ей одной по деревне ходить да вечерами с самоваром своим возиться. Есть у неё дружок Васька. Но опять же, какой из него друг, когда любовь такая прёт?
«Нет, надо что-то в жизни менять!» — подумала Маша и пошла в калитку тёти Любы стучаться:
— Тёть Люб, выдавайте сюда вашу Светку, буду с ней дружить!
— Ну дружить так дружить, — выдала тётя Люба Марии свою Светку, плюнула в огород и пошла грядки полоть.
— Чего хотела? — спросила Светка.
— Да так, ничего, — ответила Машка. — Пойдём на речку, там пацаны рыбу удят.
— Ну пойдём! — обрадовалась Светка, ей в огороде сидеть надоело.
Пришли девушки к реке, а там и правда мальчишки мелочь всякую ловят: карпов да карасей. Но самое главное, среди этой оравы и наш Васятка стоял. Он как свою красавицу увидел, так вцепился в неё и стал рыбачить учить. Но Маша строго ответила:
—Я умею!
И тут девчушечка вспомнила, как она в недавнем детстве рыбачила:

Сидит маленькая Маша с удочкой на берегу. И тут раздаётся голос деда громом с ясного неба:

— Пошла Маша на рыбалку,
и ведь рыбы ей было не жалко.
Живодёркой росла у нас Маша.
По головке гладили: «Наша!»

И голос мамы:
— А Маша ни о чём не жалела.
На стульчик маленький села,
закинула удочку, снасти,
уселась, ждёт карпов мордастых.

Голос папы:
— А карпы нейдут чего-то:
червь нежирный или в болото
Маша удило закинула.
Как бы то ни было,
но поплавок вдруг двинуло!

Голос бабушки:
— Тянет она, а вытащить не может.
Дед родимый поможет!

А Маша им отвечает:
— Хотела покликать деда, да передумала.
И нехорошо так подумала:
нет, утопит меня он в трясине,
чтобы есть не просила!

Я сама! — крикнула Маша. —
Пусть там хоть акула, но наша! —
И потянула резко
натянутую леску.

Тут мама с папой прибежали,
леща большущего достали,
поцеловали Машу:
— Живая и нет её краше!

Смутилась девушка своих воспоминаний и решила заново учится ловить рыбу. Учил её Васятка ловить рыбу долго, до вечера. Светка поскучала, поскучала одна в сторонке, плюнула в воду и домой пошла. А нашу Марию было кому до дома проводить да половину улова отдать.
На следующий день Маша опять до тёти Любы побежала и стала уже целенаправленно Светку кликать.
— Нет уж, дудки, иди сама к своему Ваське! — ответила Светка, развернулась и поплелась к матери в огород, огурцами хрустеть да из лейки их водищею заливать.
А когда Светка отходила от калитки, то какую-то нехорошую женскую зависть почувствовала Маша в этой уплывающей в огород спинище.
«Тебе показалось, дочка, — услышала Мария голос с неба. — Маленькие вы ещё обе!»
Ужинала Маша вечером дома одна и думала: «Так что это всё-таки было: детские обиды или женская зависть?»
Думала она, думала, пока у матери не спросила. Мамулька в ответ расхохоталась:
— А ты поди к нашему деду, обними свой самовар и жди, что тебе посудина медная расскажет!
Не обиделась на мать Маша.
«А почему бы и нет?» — подумала, ведь она голос с неба уже слышала.
Закряхтела молодица, вылезла из-за стола и поперлась к деду, самовар обнимать да медную посудину слушать. Шесть часов вечера — чай не ночь.
«Иди, Маша, да не плюй на дорогу, не то лёгких путей тебе не видать!» — предостерег её голос с неба и умолк до поры до времени.

Как Маша на квас перешла

Маша и сама понимала, что ей давно пора слезть с самовара и присесть на что-нибудь другое. И Маша присела на квас! Квас у её бабушки и без того был вкусный. Но тут старая придумала модернизацию: повадилась корки чёрного хлеба в духовке обжаривать, от этого квас делался терпким, коричнево-чёрным, почти как тёмное пиво. Полюбился Машеньке этот квас, к взрослой жизни, видимо, готовилась; стала она его не только сама пить, но ещё и матери в огород носить, отцу в поле, деду в амбар, а бабушке в курятник. Всех замучило дитятко этим квасом! Из-за этого квас в кадушке быстро заканчивался, и бедной бабулечке приходилось настаивать новый.
А в перерывах между квасными делами, Машуха скучать и не думала. Ведь летом куда ни пойди, везде хорошо! Повадилась она с девочками на качелях кататься: кач-кач-кач... Весело. Девки орут! Пацаны в кустах прячется: смотрят у которой из «баб» платье выше задерётся, наверное, мужиками поскорей стать хотят.
Хороши каникулы в деревне летом! Можно до звёзд ночных гулять, о замужестве мечтать, да женихов делить до драки и дёрганья волос. Ведь каждая хочет замуж выйти непременно за такого, как Юрий Гагарин. Каждая, но не Маша! У нашей девушки уже свой будущий космонавт растёт — Васька.
«Васька! — вспомнила Маша. — Как же так, я всех квасом напоила, окромя Васьки!»
Побежала она, набрала из кадки ядрёненького кваска и понесла его любимому. Принесла:
— На, Вася, пей!
Попил Василь и говорит:
— Мария, а может, лучше чайку? Самовар то у деда твоего поди поспел.
Вот так Маша с кваса и слезла. Вася помог, космонавт будущий всё-таки. Да не просто космонавт, а в самой лучшей стране, которую потом все ругали.
«Плохо нам жилось, плохо!» — говорили.

Маша и родители

Не знала Маша почему ей так плохо живётся в Советском Союзе: деревня как деревня, лес как лес, поле как поле. Но её папа точно знал, что во всём виноват Хрущёв и его политика, направленная на маленькую папину зарплату добросовестного колхозного тракториста. Отец называл Хрущева клоуном, и Маше это почему-то очень нравилось:
— Хрущев клоун!
Она очень любила клоунов. А мама вздыхала и говорила отцу:
— Тебя посадят.
Маша на это смеялась:
— Мамулечка, папка и так сидит на стуле!
— Не посадят, не тридцать седьмой! — кряхтел отец.
Однако же, на людях он никогда не называл Хрущёва клоуном. Впрочем, Маша никогда не забивала голову большой политикой, она коровок любила и молочко. Прибежит бывало к Маме на ферму, погладит бурёнок, попрыгает по бидонам, напьется парного и бегом к деду с бабкой. А с собой бутыль молока несёт. С чаем вкусно! А в хате самовар любимый ждет, жаром дышит: «Хочу чай с молоком, хочу чай с молоком.»
Машины родители, тоже плохо живущие в СССР, также любили чаи гонять. Дома самовар стоял не такой красивый, как у деда, но кипяток в нём был такой же. Вот сядут мать с отцом у своего самовара, чаю надуются и спорят: до революции лучше жилось или сейчас? Мама любила рассказывать, что её семья зажиточно жила, и если б не семнадцатый год, то они сейчас жили бы богаче.
— Наша фамилия — это не твой босяцкий род! — ухмылялась мать на отца.
Тот пыхтел, как чайник:
— Да что ты знаешь! Когда моего деда раскулачивали, вся деревня рыдала.
«Это батя от зависти так говорит», — вздыхала Маша по-взрослому и шла спать.
Впрочем, такие разговоры дальше хаты не ходили, и дочь не знала почему. Мария весело жила, она была уверена: папка с мамкой, конечно, немножко ку-ку, а у неё самой — самое счастливое советское детство на свете!


Инна Фидянина-Зубкова мои: Проза , Детям , Стихи

Сообщение отредактировал Инна_Фидянина - Суббота, 09.03.2019, 02:48
 
Инна_ФидянинаДата: Среда, 13.03.2019, 07:01 | Сообщение # 2
Гость
Группа: Постоянные авторы
Сообщений: 18
Награды: 0
Репутация: 0
Статус:
Сказочки о животных


О том как курица свиную лохань искала


Жила-была курица, обычная такая курица. Наелась она как-то куриной слепоты и ослепла.
Ослепла и квохчет:
— Ко-ко-ко, ко-ко-ко (не вижу, мол, я) никоко!
А увидеть то хочется, ну и пошла курица куда глаза не глядят.
Дошла до сарая, наткнулась на свинью и подумала: «Корыто.» Стала клевать.
Свинья разнервничалась:
— Поди кошку поклюй, она меня вчера цапнула ни за что, ни про что.
— Ко-ко-ко, ко-ко-ко, я не вижу никоко! — ответила птичка.
Свинья разнервничалась ещё больше:
— Ну тогда из моей лохани поешь чего нибудь, может и пройдёт.
Пошла курица лохань свиную искать. Дошла до собаки, споткнулась об неё, клюнула на всякий случай:
— Ты лохань?
Собака забеспокоилась:
— Чья лохань?
— Свиная, — объяснила рябушка.
Собака ещё больше забеспокоилась:
— Нет, я не лохань. Лохань там дальше вдоль забора.
Побрела курица дальше. Заморосил дождь, промокла пернатая, замёрзла вся, заплакала:
— Ко-ко-ко, ко-ко-ко, жалкая я, слепая, мокрая курица, до свиной лохани добраться не могу!
Услышал её плач ветерок, пожалел жалкую, слепую, мокрую курицу, подул сильно-сильно и подбросил её прямо в свиную лохань.
Увязла птичка в помоях, стала совсем уж жалкой, мокрой, грязной и слепой, закудахтала с горя:
— Ко-ко-ко, ко-ко-ко, жалкая, жалкая я квочка, мокрая, грязная и слепая, не могу до свиной лохани добраться!
— Ты в ней стоишь, — хрюкнула свинья из под навеса. — Покушай, мне не жалко!
Возмутилась курица, захлопала мокрыми крыльями, а они не хлопаются — в помоях все.
— Ну вот, — заплакала птица, — теперь я мокрая, грязная, слепая и нелетячая. Где тут можно удавиться?
Хрюшка хмыкнула:
— Вон чурка стоит и топор рядом, а хозяин в доме спит. Позвать?
— Зачем это? — закудахтала курица нервно.
— Как зачем? Выйдет, башку тебе отрубит, сама ведь просила, — зевнула свинья.
Курица в ужасе замахала крылами, задёргала ногами и побежала! Добежала до навозной кучи и увязла (казалось бы, навсегда).
Но тут вернулась хозяйка из магазина, увидела, что её пернатая задыхается в навозной куче, вытащила несушку сачком, выкупала в бочке, дала по заднице и отпустила во двор гулять, обсыхать.
Высохла курица и поняла, что она уже не мокрая, не грязная и не вонючая, но всё ещё слепая! Мелькнул у неё в памяти разговор со свиньёй: мол, надо из свиной лохани поесть, попить и всё пройдёт. И пошла курица опять свиную лохань искать.
А скотина дворовая изумляться да перешёптываться:
— Надо же, вроде бы и не свинья, а всё туда же!
— Куд-ку-да, куд-ку-да туда же? — удивлялась рябушка, в третий раз заканчивая свой путь в навозной куче.
И всем обитателям скотного двора уже казалось, что всё это безобразие может прекратить только хозяин с топором. Но не тут-то было! И вот, когда в четвёртый раз в куриной голове мелькнул разговор со свиньёй… Это жутко не понравилось чувствительной до чужих мыслей кошке. Она подошла к дурёхе и очень осторожно коготком сняла с куриных глаз плёнку. И ряба, наконец, прозрела!
Но тут в куриной голове мелькнул самый первый разговор со свиньёй: «Как увидишь кошку, заклюй её до смерти!»
Набросилась птица на кошку, заклевала её чуть ли не до смерти. И весь скот дворовый, глядя на это дело, стал хором звать хозяина с топором.

Нет, я не сомневаюсь, что хозяин вышел. И вышел непременно с топором. Я другого никак не пойму: отчего так трагически всё закончилось — от тупости куриной или от скотости скота?

Карась Ивась


В озёрах глубоких, во морях далёких жили-были караси-иваси. И жирнее тех карасей-ивасей не было и в помине! А ходили они пузом по дну, да говорили с набитым ртом: о чем говорили — никто не знает, только от их разговоров озера глубокие дыбились, а моря далёкие пенились. И был среди них один карась по фамилии Ивась, а по прозвищу… Пока не придумали. Вот вздумалось тому карасю Ивасю среди других карасей-ивасей выделиться: по заграницам погулять, травы-муравы понюхать, во поле чистом побегать, на людей посмотреть, себя показать.
И пошёл карась Ивась! Шёл, шёл он из озера глубокого, из моря далёкого. Долго шёл. Но наконец вышел. Глотнул воздуха чистого, расправил жабры, встал на хвост и поплыл, танцуя, по полю чистому, по мураве колючей. Доплясал он то ли до деревни, то ли до города и в первую же хату постучался.
Открыли ему хлопцы Бойкие дверь и за стол зовут ужинать. А на столе караси-иваси да плотва жареные.
Заплохело карасю Ивасю: «Мне бы тины морской!» — просит он.
А хлопцы Бойкие и отвечают:
— Так что ж ты молчишь, как рыба? Мы тебя вмиг до болота подбросим!
Отказался карась Ивась от болота, распрощался с хлопцами Бойкими и дальше побрёл — себя показывать да на людей посматривать.
Доковылял он до города большого, шумного. Видит, дедок Ходок на ярмарку едет. Запрыгнул карась Ивась к нему в телегу и начал разговоры вести пространные про жизнь в озёрах глубоких, морях далёких, да про то как они, караси-иваси, друг с другом смешно разговаривают: ртами шлёпают — пузыри идут! Слушал дедок Ходок, слушал и плюнул: скинул назойливую рыбину с телеги.
Угодила та прямо на лавку торговую. А на лавке караси-иваси грудами лежат. Обрадовался карась Ивась, целоваться со своими полез. Пощупал, потрогал рыб, а они все мёртвые. Заплакал карась Ивась горько-прегорько, скатился с лавки на мостовую, и от телег да от ног людских шарахаясь, запрыгал куда глаза глядят.
Допрыгал он до речки Горючки, присел у кустика и опять зарыдал. Но долго плакать ему не пришлось. Заметили карася мужички Рыбачки и к себе зовут порыбачить. Подкатился к ним карась Ивась с надеждой великой, уселся на свой хвост и в воду уставился. А в воде удила клюют, мужички Рыбачки про уловы свои невиданные рассказывают, а в ведре караси-иваси да рыбы-лещи плещутся — на свободу просятся, задыхаются.
У отважного карася Ивася глаза кровью налились. И пошёл он на мужичков Рыбаков ругаться, кидаться, да просить, чтоб те карасей-ивасей и рыб-лещей выпустили в речку Горючку на свободу. Засмеялись мужички Рыбачки и пообещали самого карася Ивася в ведро посадить надолго! Нет, карась Ивась уже на всё насмотрелся, не пожелал он участи поганой, прыгнул в речушку буйную и поплыл обратно в озёра глубокие, моря далёкие — к себе домой.
А как домой воротился, так стал ко всем рыбам приставать: про жизнь земную рассказывать, пугать и стращать животных морских людями да человеками! В общем, ртом шлёпает, пузыри идут — ничего не понятно. Так и прослыл карась Ивась в морях далёких, озёрах глубоких дурачком великим — не от мира сего!

Вы таких дурачков среди своих друзей не встречали?
А мои подружки встречали — на меня кивают почему-то.

Мир глазами голубей, кошек и людей


Мир глазами голубей — это прежде всего скалы, наши первоначальные места обитания. Но кто их видел и когда: дикие голуби или голуби предки? Не, скорее это мир легенд, который передаётся из уст в уста и возвеличен чуть ли ни до самого голубиного рая. А ещё есть лес — ну это самый настоящий Мордор, там стая быстро рассредотачивается, теряется и пожирается хищниками. Лес — главный герой ужастиков и страшилок. Нет, мы туда ни ногой! Ну и город, (деревня) — самый настоящий наш дом и кормушка. Засады и тут, конечно, полно, сей мир коварен и опасен, но зараза, жирен! Во-во.
А всё живое глазами голубей делится на три вида: 1. Насекомые — еда. 2. Птицы — мы и прочие махающие крылами. 3. Гады ползучие — вся остальная живность, включая и наших непосредственных кормильцев — людей.
А человеческие гнёзда — это террариумы со смотровыми площадками карнизами-подоконниками. Прилетишь, сядешь и смотришь через стекло на их морды. Кому как, а мне весело! Вон котяра вытаращил свои зенки и смотрит, смотрит, смотрит. И думает, поди, что глазеет в свой аквариум на птичек. Ага! Хрен тебе, ты сам в аквариуме, жирный-прежирный котяра. Щас я его поставлю на место:
— А ну давай, делись!
— Чем? — спросил кот, беспомощно перебирая лапами за стеклом.
— Жрачкой!
— Так ты сам, вроде, жрачка, жирный голубь.
— Тебе так только кажется, ты живешь в иллюзии, в постоянном самообмане. Вот кто те ползучие гады, которые иногда мелькают за твоим стеклом?
— Мои друзья, мои любимые квартиранты. Нет, конечно, не все они любимые. Дед пинаться любит. Но квартирантов же не выбирают!
— А вот и неправда, никакие они не квартиранты, а наши кормильцы. Ну тебе ещё и хозяева. Твои хозяева. А я свободен. Знаешь, что такое свобода? Ты когда-нибудь видел свободных котов?
— Нет.
К окну подбежала девочка, посмотрела на голубя, захлопала в ладоши и скрылась. Вскоре она появилась вновь, открыла форточку, насыпала на подоконник зерна и стала смотреть, как голубь клюёт. Кот тоже очень внимательно смотрел как...
«Ест свободная птица... добыча... охота... рыбалка...» — усатый запутался в своих мыслях и устало прилёг на подоконник внутри террариума.
Тем временем голубь насытился, лицо девочки исчезло, а форточка осталась открытой.
— Пойдём, — кивнула коту птичка. — Я покажу тебе, что такое свобода.
Киска Манюнька (оказывается, это был не кот, а кошка) взлетела на форточку, жадно посмотрела на птицу... корм... добычу, спрыгнула на карниз, не удержалась и полетела вниз.
— Такова участь всех ползучих героев, — пробормотал голубь, нахохлился и закатил глазёнки в сытой дрёме.
Он даже не взглянул вниз, чтобы посмотреть: «Разбился котяра или просто покалечился?»
Голубиный мозг такие мелочи совсем не интересовали, он жил с чувством полной уверенности в том, что все кошки, несущиеся на голубей, просто падки на их философские измышления.
Манюнька же, падая с третьего этажа, задержалась на секунду в кустах и опустилась на землю, ободрав бока и левый глаз. Кошка отряхнулась, огляделась. Погуляла маленько — недельку-другую. И отощав, вернулась к родному подъезду.
— Манюня, нашлась! — закричало лицо смотрящей в окно девочки и выбежало на улицу вместе с телом.
— Любаша! Хозяйка моя, кормилица! — замяукала кошка и бросилась на руки маленькому, но такому любимому человечку.
А в этот момент на смотровую площадку опустился наш знакомый голубь и постучался в родной террариум, требуя зерна:
— Куда подевалась морда кормилицы?
Девочка заметила на карнизе своего питомца голубя и помахала ему рукой:
— Иду, Степаша, иду!
Но скажу вам по секрету, на самом деле это была голубица, безымянная такая голубиха, потому что не дают голуби друг другу имена. Точно-точно не дают... не уверена... не знаю... а может и дают.

Ворон, дом и девочка


Родители снова ругались, очень сильно ругались, матершинно. И даже били друг друга.
— Господи, да как же я вас ненавижу! — закричала девочка и вышла из дома.
Она посмотрела на отчий дом сверху вниз, наклонилась, взяла его на руки и понесла. Из распахнутого окна вывалился трёхметровый половик брани, она подцепила его пальцем, скрутила в рулон, запихала обратно и захлопнула окно снаружи.
На плечо идущего ребёнка опустился чёрный ворон:
— Привет, куда путь держишь?
— К морю.
— К морю? О, это хорошее дело — посидеть у воды, подумать, помечтать.
— Я туда не для этого. Вот... — девочка показала птице свою ношу. — Я иду топить дом.
Ворон покосился на дом, потом на хмурое, но решительное лицо малышки, спрыгнул на крышу хибарки, смешно изогнул шею и попробовал заглянуть в окно.
— Но там же люди? — прокаркал он удивлённо.
Детка кивнула:
— Да, это мои родители, они дерутся, матерятся, а ещё пьют. Всё время пьют, всё уже пропили. Как я их ненавижу!
Ворон встрепенулся, потоптался по крыше и многозначительно сказал:
— Никто не достоин того, чтобы его топили.
Девочка разозлилась и тряхнула дом:
— Да на дне моря им самое место!
— А твоё, что будет с тобой после этого?
Дитя подумало немного и опустило голову:
— Меня заберут в интернат. Ну и пусть! Всё лучше, чем с ними.
Черноклювый собеседник хлопнул два раза крыльями и снова переместился на детское плечо:
— А давай сделаем по другому: ты поставишь хату на землю, войдёшь, соберёшь свои вещи и выйдешь из неё навсегда.
— Как это?
— Так. Выпорхнешь из гнезда и всё, а они останутся и будут жить так, как им хочется, но уже без тебя. Ты же пойдёшь своей дорогой. И как знать, может быть, уйдёшь далеко-далеко, намного дальше твоего интерната.
Девочка фыркнула на странные слова мудрой птицы и зашагала ещё решительнее, она так давно хотела сделать это, а тут невесть откуда взявшаяся чернь вякает ей под руку!
Вдали показалось море, волны ласково били о берег. Дочечка побежала к нему, почему-то стараясь сильно не трясти дом. Ворон покружил рядом, покружил и скрылся. А девчушка добежала до песка, опустилась на колени и поставила родовое «гнездо» рядом. Потом села, скрестила ноги и задумалась.
«Долго думать вредно для детского организма!» — вспомнила дочка слова матери.
Затем она встала, неуверенно взялась за ручку двери и медленно её открыла. Вошла внутрь. Мамка сопела на кровати, а отец спал прямо на полу. Брезгливо перешагнув через предка, она тихонечко пробралась в свою комнату, собрала в рюкзачок кой-какие вещи и вышла.
Она ушла из дома навсегда, а он остался стоять у моря, обдуваемый лёгким бризом. С каждым шагом дом становился всё меньше и меньше, пока не исчез совсем. А вдали показались рыбаки, швартовавшие лодку.
«Я пойду сперва вон к тем мужчинам, а потом решу: идти мне дальше или остаться с ними навсегда», — подумала девочка.
И медленно, нерешительно зашагала к людям моря, к «солёным людям», как их презрительно называл её вечно пьяный папка.
Вот уже слышно, как рыбаки переговариваются, смеются. Сильные, настоящие, «небо и земля» по сравнению с её родителями.
— Дяденьки, а можно я буду рыбачить с вами? Всегда, всегда! Я не хочу в интернат.
Сидящий неподалёку на коряжине ворон каркнул и задумчиво произнёс:
— Они обязательно тебя удочерят. Один из них. Вон тот, лысый, у них с супругой нет детей, а возраст вышел. Да-с...
Рыбаки повернулись к ребёнку, их обожжённые солнцем лица расплылись в умилённых улыбках, а потресканные от соли губы одного из них, сказали:
— Видишь, деточка, на сопке зелёный домик? Беги туда, там твои руки точно пригодятся!
— А что нужно делать? — осторожно спросила детонька.
— Да там моя жена пирожков налепила, а испечь их некому.
— Да? — удивилась малышка. — Это я умею! Печь легко, я научу её.
— Беги-беги!
За спиной, убегающей от рыбацких дел девочки, весело болтался рюкзачок. Ворон летел следом за своей новой, маленькой подружкой. Рыбаки же тихонечко хохотали. А небо медленно серело: для него всё было ни хорошо и ни плохо — так себе было, обыденно.


Инна Фидянина-Зубкова мои: Проза , Детям , Стихи
 
Инна_ФидянинаДата: Воскресенье, 17.03.2019, 00:20 | Сообщение # 3
Гость
Группа: Постоянные авторы
Сообщений: 18
Награды: 0
Репутация: 0
Статус:
Нежить и Егор Берендеевич

Игоша и Егорка


А началась сия исторья с дождичка проливного, с осеннего такого дождя, дюже противного. Он кап-кап-кап-кап-кап по крыше, ну и протекла, то бишь, наша крыша. Полез муж её починять. Мужик починяет, и я вслед за ним лезу: где досочку тесовую подержать, а где и топорик. И Егорке чой-то дома не засиделось, выскочило дитятко на улицу в лёгкой рубашонке и тоже наверх карабкается. Я его ногой тихохонько отпихиваю, отпихиваю, мол, бягай до хаты, пострелец! А он ни в какую, прёт себе на крышу и прёт. В общем, заболел Егорушка, простудился, слёг, во бред лихой ударился, а об чём бредило дитятко, с его слов вам по сей час и гутарю.
Лежит Егорушка на печке, кашляет и то ли спит, а то ли дремлет. А как открыл он свои ясны глазоньки, глядь, стоит пред ним не то глист большой, не то змеевище малый: ростом с младенца и ни рук, ни ног, ни головы — головастик, как есть головастик! Лишь рот большой, зубастый и глаза печальные. Склонилась эта тварь над моим сыночком и просит:
— Дай есть, дай пить, Игоша жрать хочет! Дай есть, дай пить, Игоша жрать хочет!
Потянулся Егорка рукой к столу за картохой и сам своей руке диву даётся: растёт его рука, растёт и достаёт прямо до стола, берёт картоху и кладёт её в рот головастику. А головастик не унимается:
— Дай есть, дай пить, Игоша жрать хочет! Дай есть, дай пить, Игоша жрать хочет!
Потянулась рука Егорки во второй раз к столу, берёт кувшин квасу, подносит его к головастику и вливает ему весь квас прямо в пасть. Отрыгнуло чудище и говорит:
— Накормил, напоил Игошу, а теперь я к тебе жить пойду! Накормил, напоил Игошу, а теперь я к тебе жить пойду! — и прыгает Егору прямо в рот, да на душу усаживается.
Вот с той поры и потеряли мы сыночка, начал злой Игоша жить да Егоркиным телом пользоваться. По полу прыгает, кричит:
— Дай есть, дай пить, Игоша жрать хочет! Дай есть, дай пить, Игоша жрать хочет!
А как сожрёт весь хлеб да кашу, так в курятник бежит курей давить. Грешным делом, отец его верёвкой к столбу привязал, как козлёнка. Но это уже летом было. А зимой он всю кровь из нас выпил! Шо мы только ни делали: и к знахарке его водили, и к ведьме старой, и к колдуну лютому. Ничего одержимого не брало: ни отвороты, ни ворожба, ни зелье могучее! Всё орёт и орёт себе:
— Дай есть, дай пить, Игоша жрать хочет! Дай есть, дай пить, Игоша жрать хочет! — да баб за титьки хватает, молоко испить норовит.
​Вовсе сладу на беса не стало! Посидел он, значит, всё лето на привязи, посидел... Осень проливными дождичками вдарила. Снова надо было Игошу в дом заводить иль сарай отдельный для него ставить. Да поздно уж было, морозец вдарил. Плюнул отец, в лес Игошу поволок. Завёл в чащу глубокую, привязал к дереву крепкому и оставил лесным зверям на съедение. Я об том и не знала, до соседей ходила, а иначе б костьми легла, но родну кровинушку никуда б со двора не пустила!
Эх, привязал батька нашего Игошу-Егорушку к дубу высокому и домой пошёл. А Игоша плакал, плакал: то есть просил, то пить. Да душе Егоркиной байки чудные рассказывал о том, как был он когда-то Игорёшей, ходил по земле ножками топ-топ-топ-топ, ручками удалыми хлоп-хлоп-хлоп, а потом взял и помер, а тело его басурманин в канаву выкинул. Долго кости Игорёшины гнили, долго ныли-болели, а потом он стал червём Игошей без рук, без ног, лишь голова и хвост. Вот так-то!
Но время колесом большим катилось, я дома с горя убивалась, всё рвалась сынка любимого искать. А муж одно твердил:
​— Убил я его и закопал, а где — не скажу.
​Тем временем, пришёл к дубу Егоркиному волк и говорит:
— Жрать хочу, есть хочу, но Игошу не хочу!
Развернулся серый волк и убежал. Пришёл до Игоши медведь:
— Жрать хочу, есть хочу, но Игошу не хочу!
Развернулся бурый мишка и ушёл. Прилетел и сел на ветку ястреб стервятник:
— Жрать хочу, есть хочу, но Игошу не хочу!
Взмахнула птица крылами и улетела восвояси. Прибежала до Игоши лисичка, села рядышком и давай свою мордочку вылизывать, умылась и говорит:
— Помогу твоему горю, Егорушка, но и ты мне сумей помочь: утащил моих лисят дед Архип к себе в дом на потеху внукам-выродкам! Верни моих дитяток взад, а я тебе верну твоё тело.
Не дослушал Игоша хитру лисоньку до конца, рванулся в бой лисят спасать! А как же, младенцы ведь! Он и сам был когда-то младенцем не по-справедливости убиенным.
​Перегрызла лисичка верёвку отцовскую, и бягом пустился Игоша к дому Архипову! Залетает глаза выпучив в сарай, будто чует, где животинка сидит, хватает с сенца трёх лисят (ну как лисят, уж осень поди была, выросли лисята). Хватает он, значит, трёх лис и бягом обратно! Дед Архип и учуять ничего не успел. Принёс Игоша лисят к лисе (как доволок — не знаю, те лисы уж чуть ни больше его самого были) и отпустил их к мамаше. Возрадовалась лиса своим лисятам: она их и обнимала, и целовала по-своему, по-лисьи! А Игоша сидел на сырой земле и тоже радовался их счастью семейному:
— Гы-гы-гы-гы-гы-ы! - смеялся.
Но коварная лиса долго ждать не стала, хвать она обмякшего от радости Игошу за грудки и давай драть-трепать, кусать-надкусывать кожу детскую! Со страху Игоша хотел было окочуриться да передумал: выпрыгнул он из тела мальчонки и вглубь леса убежал, а може ещё куда подальше, нам не ведомо.
Очухался Егорушка и домой побежал. Даже лисицу злую не успел поблагодарить, она с лисятами своими загодя убёгла: мало ли чего, человека ведь подрала!
Прибежал домой Егорушка, а с его груди кровя капает. Я в обморок, отец за знахарем — так сына на ноги и поставили. С той поры живёт в доме Егорка, колядки поёт да про Игошу свого вспоминает. Как помянет он Игошу, так я в обморок, а отец за знахаркой. Так и живём, хлеб жуём:
— Жрать, хотим, есть хотим, ворога не хотим, а что хотим, то и творим!

Баю-бай, Егорушка,
кабы не позорушка,
не люб ты был так жарко!
Точка. Твоя мамка.

Игоша — безрукий, безногий, невидимый дух, дитя кикиморы или умерший младенец, проклятый своими родителями, некрещеный или просто мертворожденный, продолжающий жить и расти там, где он был похоронен, ну или в своем прошлом доме. Если он живет в доме, то озорует. Его боялись, уважали, а за столом отводили особенное место, выделяли отдельную тарелку с пищей и ложку. А если хотели отвадить Игошу со двора, то выкидывали ему из окна шапку или рукавицы.


Полуденница и Егорка


Поплёлся как-то раз Егорка с родителями в поле жать пшеницу белоярову. Ну как жать: взрослые работать, а ему по полю бегать — прогонять недобрых полевых Анчуток да прочую нечисть. А вот белой бабе Полуденнице отец с матерью кусок хлеба и кувшин квасу на кромке поля оставили. Бегал Егорка, бегал вокруг надела семейного, шептал слова заветные:

— Дух злой, дух немой
уходи домой
с мого поля с моей пашни,
шо растёт, то наше!

Набегался сын отцовский, притомился. Плюхнулся как бы нечаянно у хлебушка и кувшинчика кваса, оставленных для Полуденницы. Сидел, смотрел малец на еду, смотрел, пить захотел. Отпил глоток кваску: «Ну не обидится же на меня девка полевая, чо ей, жалко шо ли?»
А где отпил, там и хлебца откусил. Кусал он, кусал да себя утешал: «Ну не обидится же девка полевая!»
Так он весь хлеб незаметно для себя и съел. А как съел, так у него и в горле пересохло. Выпил пацан весь квас до самого дондышка и довольный отдохнуть прилёг между колосьев золотистых. Злые оводы и те: пожужжали и улетели. Заснул Егорка сладко-сладко.
И тут склонилась над ним прозрачная дева-краса в белом платье, посмотрела, посмотрела, хлебные крошки по ветру развеяла, пустой кувшин перевернула от досады, тронула рукой златые кудри Егорушки и дунула ему в лицо. Проснулся мальчонка, увидал над собой склонившуюся белую бабу и испужался до смерти:
— Ты кто?
— Полуденница! — засмеялась девица.
Глянул Егорка на перевёрнутый кувшин с квасом, испужался пуще прежнего, заплакал:
— Прости меня, тётка божиня! Я нечаянно: есть хотел, пить хотел, не удержался.
Захохотала нежить ещё громче:
— А вот я тебя щас с собой заберу! Полуденником сделаю, будешь жить у меня в услужении да батрачить побегушником.
«Батяня, Маманя!» — хотел было кричать Егорка, но онемел.
А Полуденница знай себе хохочет:
— Давай загадки мои отгадывай; отгадаешь, отпущу тя к папке с мамкой; не отгадаешь, со мной попрёшься в хоромы соломенны. У меня хорошо! Анчутки каши наварят, наешься и за работу: дитяток, по полям шныряющих, пугать.
Выпучил Егорушка глазёнки и закивал головой:
— Давай загадывай! Не дурён я сроду был — так мой тятька говорил.
— Ну что ж, вот те первая загадка: к солнцу тянется, на землю зарится, созреет — на стол ляжет хлебом да кашей.
— Оглянулся сыночек беспомощно, а вокруг наливные пшеничные колосья шуршат, к солнышку тянутся, из земли торчат, вот-вот их скосят батюшка с матушкой.
— Колоски пшеничные! — догадался Егорка.
— Правильно. — расстроилась белая баба. — Но вот тебе другая загадка: растеклось на милю, а не речка, разлилось по долине, а не озеро.
Оглянулся мальчик во второй раз, а вокруг поля, поля: и золотые и зелёные.
— Поле плодородное! — выдохнул Егорушка.
Разозлилась Полуденница, ножкой топнула, пнула ещё раз пустой кувшин из-под кваса и говорит:
— Ну держи, дружок, третью загадку: дурачок в ступе летает, помелом погоняет. Кто это?
Обрадовался внучок, любитель бабкиных сказок:
— Не дурачок, а дурочка — баба Яга энто!
— А вот и не угадал, пойдём ко мне жить.
— Погодь, погодь… Да это ж ведьма или ведьмак!
— Опять не угадал, пойдём ко мне жить.
— Дай ещё трошки подумаю! — взмолилась кроха.
— Ну думай, токо недолго.
Всю нежить Егор в уме перебрал, остановился на самом злом:
— Кощей Бессмертный!
— Нет, не он. Всё, более шанса тебе не дам, идём жить ко мне да поскорее.
«Ма-а-ама-ня!» — хотел закричать добрый молодец, но снова онемел. Хотя и делов-то было: во-о-он они, родители, рядом работают — жнут да песни поют.
Схватила Полуденница русску дитятку и полетела в мир сказочный к полям Полуденным-зноям!
Глядь Егорка, а он вместе с белой девкой в ступе летит, а помело внутри ступы стоит. Нежить над ним, как всегда, потешается:
— Ну угадал, кто тот дурачок в ступе да с помелом?
— Я? Я! Я! Я!!! — сначала удивился, а потом разозлился Егорище, схватил помело и стал им ступу погонять, к родному полю верстаться.
Дюже осерчала Полуденница и давай помело у парубка выхватывать. А Егор хрясь помелом по белой бабе и выкинул её из ступы. Полетела она вниз и седым облаком тумана все поля в округе накрыла. А младой герой прямо на поле родное опустился. Рассыпалась ступа на щепы малые, превратилось помело в пук ржаных колосьев. Тут и полдень к концу пришёл.
— Егорка, сынок! — зовут родители его к себе. — Ну где ты там? Айда обедать!
Поскакал маленький мужичишка к своим родным. А маманька с папанькой уже уселись на соломку тёплую, хлеб едят, квас пьют и ему, сыночку ненаглядному, руками машут. А сынку не до обеда (накушался он ужо), плюхнулся рядом, про Полуденницу рассказывает — сам себе не очень то и верит. Батюшка с матушкой и подавно ему не поверили: ну мало ли что мальцу на солнцепёке привидится?
Послушали, послушали взрослы люди дитятко неразумное, квасок допили и на жатву свою пошли. Но вдруг всё вокруг накрыло белым-белым туманом — руки своей не видать. Плюнула семья, до дому попешеходила. Даже кувшины из-под кваса в тумане искать не стали.
— Попозжа найдём!
Попозжа и нашли. Но Егору больше нечисть с полей прогонять не разрешали. Отец сам обходил угодья и опасливо кричал:

— Дух злой, дух немой
уходи домой
с мого поля с моей пашни,
шо растёт, то наше!

А мать смотрела вглубь полей напряжённо. Чего смотрела? Сама не ведала.
Но в деревне с той поры крестьяне строго следили за тем, чтобы никто не съедал оставленные для Полуденницы гостинцы.

Полуденница (полудница) — дух жаркого полдня, берегиня полей и земли. Эти существа жили каждая в своем поле, рождаясь и умирая вместе с ним, выглядели как молодые девушки в прозрачной белой одежде или как старухи. Полудница наказывала людей, работающих в поле в полдень. Полудницы похищали детей, оставленных в поле без присмотра. Встретив человека, полудница начинала загадывать ему загадки, а если не получала ответов, то могла защекотать его до смерти, и он тоже становился полудницей. Чтобы избежать смерти при встрече с нечистью, нужно говорить с ней долго, так как после полудня она теряет свою силу и исчезает. Путник, решивший остановиться на отдых возле поля, должен был оставить часть своего обеда и чашку медовухи для задабривания духа полей.

Лесавки, Листины и Егорка


Ты вот послухай-послухай о том, об чём никогда не слыхивал. Разны духи в нашей Рязанщине живут, ты об них помнишь, всех наперечёт знаешь. Но есть и такие, про которых токо из моих уст и подивишься. Вот Лесавки, к примеру. Это лесные старики да старушки, на ежат похожи, в прошлогодних листьях сидят, копошатся себе. А то и озоровать да проказить удумают. Или схватятся за руки и скачут, свистят! Гуляют они лишь по осени, а так, почти всё время спят.
У Лесавок есть и свои атаманы: Листин и Листина — старые слепые духи, муж и жена. Они сидят себе в ворохе листьев и приказывают кому и когда шелестеть. О, как по сени легкий шепоток услышишь — то супруги Листины советуются, назначают Лесавкам работу. А ежели шелест, шум да хороводы опавшей листвы увидишь, так то Лесавки с Листинами балуются. Наиграются и с первыми заморозками завалятся спать. Но спать под снегом они не любят, поэтому ищут себе заброшенные дома или лесные заимки, там и остаются до следующего сентября. Но ты не думай, мелка нежить зашедшим охотникам греться не мешает — сопит и сопит себе в уголках да под лавками.
Но жил в нашей деревне некогда отрок Егорка. Нашего деда Егора Берендеевича знаешь? Тот самый и есть. Поспорил он как-то с мальчишками, что самих Листинок словит и детворе на потеху принесёт.
Ты в старом доме, что у колодезного ручья стоит, лазил? Во-во, эту самую избушку и присмотрели себе Листовые духи для ночлежки. Залезли они туда в ноябре, обустроились и захрапели. Продрыхли наши «ёжики-колобки», значица, почти весь год. Но пришёл их срок, вылез дряхлый Листин из печной загнётки и жену растолкал:
— Пора, мать, на дворе похолодало, поди и листочки на деревах потихоньку желтеть уж начали.
— И взаправду, пора, сон зябок стал. Токо я впервой черёд проснулась!
Затеяли коротыши возню: кто из них первым зенки продрал. Вцепились шутейно друг в друга, по полу катаются, свистят, ухают. Тут дверь открывается и летит на Листинок мешок. Егорка сверху прыг и завязал мешок, поднял его, кинул на плечо, понёс. А пока нёс, нежить в спину мальца и била, и колотила, и кусала. Принёс Егорушка мешок к себе во двор, кинул наземь. А как собрал всё село, так мешочек и развязал. Но там лишь ворох сухих листьев и ничего более. Вот смеялись над ним тогда стар и мал. Щелбаны устали считать!
Смешно? Нет? Ну я так и думала. Иди, иди к ребятам во двор, побегай, мал ты ещё про Берендеевы подвейги слухать.

А ты поспи, Егорка,
что на спине — не болька!
А вот на сердце рана
позлее будет дама.

О том как Летавица дитя украла


А вот об чём вам Егор Берендеевич и его баба Добрана Радеевна не расскажут никогда, так это о том, как они своего первого дитятку потеряли. Вот пойди, спроси у них: будут головами мотать, мычать, як коровы и уйдут в хату, непременно хлопнув дверью. Но тебе, так и быть, я эту историю поведаю.
Поженили, значит, младого Егорку на девушке Добране. Хорошая была пара, скажу я вам! Егор — последний из рода колдунов Берендеев. Но эт усё брехня: ни отец его, ни он сам никакими волшебствами не занимались, хотя… усякое болтают. А Добрана — найдёныш, как есть найдёныш, в приёмной семье выросла. Гутарят, шо она дочь самой матери Арысь-поле. Но и это усё сплетни. Небось и гутарят, лишь бы цену ей побольше набить да замуж хорошо отдать. Ну и ладно, отдали вроде бы хорошо.
Как бы то ни было, но Егор и Добрана зажили дружно. Пришёл день и ребёночка нажили. Но пришёл ещё и другой день…
Вышел как-то тёмной ноченькой Егор Берендеевич на двор, свои дела справил и стоит, на звёзды любуется. А тут звездопад случился. Где уж тут в избу вернёшься! Вот и застрял на дворе. Глядь, а одна звезда прям на него летит. Летит, летит и у самой земли превратилась она в девку невиданной красоты: вся в белом платье до земли, с золотой косой до пояса да в красных сафьяновых сапожках. Встала девка-звездочка у ворот Берендеевской хаты и хозяину подмигивает, песни любовные поёт — добра молодца привораживает. И ведь приворожила проклятая! Пошёл до неё Егор, а она хвать его в объятия. Ох, как она тады и снасильничала над младым да над женатым! Ну нет, энтих подробностей я вам никак не могу рассказать, на слух поверьте. Но Егорушка после ейных ласк еле-еле ноги до дому доволок. А девка платье поправила и знай себе, хохочет. А потом и вовсе исчезла — рассыпалась на мелкие звёздочки — только её и видели!
Вот после этого случая наш мужичишка и перестал по ночам во двор выходить. И жене строго-настрого приказал ночную нужду в горшок справлять. Добрана конечно фыркнула, плечиками повела, но мужа ослушаться побоялась.
Дюже разозлилась девка-летяга на своего нового возлюбленного из-за того, что тот к ней по ночам не выходит. И стала она сама в окна к Берендеевым заглядывать. Пару раз Добрану чуть ли ни до смерти напугала! А потом случилось самое страшное: дождалась волшебная баба, когда мужик работать в поле ушёл, забралась в избу через печную трубу, и предстала пред Добраной. Провела нежить белой ручкой над личиком русской бабы, та и упала на пол в глубоком сне. А ведьма подошла к люльке, взяла дитя людское на руки и вместо него подложила своего ребятёночка — дюже страшного. Открыла она дверь, вышла на улицу, оторвалась от земли и полетела в небо! В небе рассыпалась, хохоча, на мелкие звёздочки. А куда дитя человеческое делось — неведомо.
Вернулся Егор с поля, видит, жена спит на полу мёртвым сном, а в люльке развалилось чужое дитя и орёт дурным голосом. Растолкал муж жену, на люлю показывает и спрашивает: мол, в чём дело? Добрана как увидела безобразие такое в родной люле, хлоп снова в обморок и лежит. Кинулся Егор своего отпрыска искать, а того нет нигде. Все углы обшарил. И на улице искал, и в селе, и в соседних сёлах, и в поле, и в лесу, да всё зазря! Нема сына. Сгинул первенец, а на его месте лежит-полёживает карапуз: на лицо дурён, не в меру прожорливый — что ему ни дай, всё жрать просит и просит.
Добрана же с ума сходила от горя: сидит, волосы свои дёргает, мычит и ревёт белугою. А как муж домой верстался, так она к нему кидалась, за грудки хватала, трясла, но тот ей ничего не рассказывал, лишь головой мотал, мычал да плакал.
Потянулись слухи тонкой ниткой по дворам. Припёрлись селяне на дитя чудное посмотреть. Но отшатывались они от люльки — дюже страшный был тот малыш.
Старики сход большущий устроили: решали, решали и решили, что это дитятко дикой бабы Летавицы. И чем этого выродка ни корми, всё одно до людских размеров он не дорастёт, а как мал-помалу на ножки встанет, так всех домочадцев сожрёт, да токо тогда в настоящего Летавца превратится и улетит.
— А может и не улетит, а пойдёт наших девок одурманивать, совращать! Или парубков. Какого оно полу то, женского чи мужеского, не заглядывали? — спросил у Егорушки вед Апанасий.
Берендеевы головами замотали, замычали: не знаем, мол, не рассматривали.
Надумали старики бесовску дитятку умертвить, а тельце сжечь. Деваться некуда, забрали крестьяне дурное дитятко у Берендеевых и совершили над ним все обряды, какие положено.
Что с того дня началось! Летавица каждую ночь над домом Берендеевым кружила да в окна билась. Молодая семья спать перестала, глаза у обоих дёргаются, а ежели чего сказать друг другу хотят, то не могут — мычат.
Народ и эту беду решать собрался на сходе, ведь как ни мычи, а слухи впереди тебя бегут.
— Надобно Егору Берендеевичу Терлич-траву в ладанку повесить и выпустить его ночью на двор к Летавице. А заговор я ему на ушко нашепчу и расскажу что делать надобно при встрече с нечистой, — рассудил ведун Апанасий. И правильно рассудил — ему виднее, чай сто лет на белом свете живёт. Иль врёт?
В общем, рассказал Егору дедушка Апанас все премудрости про нас… Э не, поведал он ему о том, шо с той с той Летавицей делать, повесил на могучу мужицку на шею травку Терлич и оставил Берендеевых одних до ночи.
Вот вечером вышел Егор во двор, сел на чурочку и стал ждать невесту свою Летавицу, а жене строго-настрого запретил из хаты выходить. Наступила ночь. Смотрит Егор в небо, ждёт. Вдруг одна звёздочка покачнулась на своём месте и кинулась вниз! А как до земли коснулась, то превратилась она в девку: в белом платье до земли, с золотой косой до пояса, в красных сафьяновых сапожках, а лицо злобой перекошено. Подплывает Летавица к своему суженому-ряженому, руки вперёд тянет — хочет добра молодца задушить. Замычал Егорушка, головою замотал, а думкою заговор заветный произнёс: «Ты, звезда падучая, с неба ясного скатившаяся, возьми назад прелестницу! Уходите баба дикая прочь от мужика женатого, возвращайся откуда явилась, без обиды-жалобы, без любви наведенной, свет отдай солнцу красному, месяцу ясному, зарнице вечерней. Да дурман-морок сними с лица белого, с чела ясного, с тела чистого!»
Проговорил в уме слова такие потомок колдунов Берендеев и попёр в наступление на силу тёмную! Завалил он бабу дикую, скрутил ей руки за спиной, стянул с ножек сапожки красные сафьяновые и замычал зычным голосом — сигнал селянам подал. Выскочили мужики из засады, хвать сапоги Летавицы и бягом до заранее приготовленного костра! Кинули они красны сапожки в костёр, встали вокруг костра цепью и ждут, когда те сгорят. Вырвалась Летавица из рук Егора и к костру! Но мужики оборону крепко держат, не пускают хозяйку к её сапогам, слова заветные кричат:
— Ты, звезда падучая, с неба ясного скатившаяся, возьми назад прелестницу! Уходите баба дикая прочь от мужика женатого, возвращайся откуда явилась, без обиды-жалобы, без любви наведенной, свет отдай солнцу красному, месяцу ясному, зарнице вечерней. Да дурман-морок сними с лица белого, с чела ясного, с тела чистого!
Тут и сельские бабы на подмогу прибежали. Летавица как баб завидела, дюже испугалась силы женской потаённой. Крутанулась она пару раз над костром и умчалась в чёрно небушко. А как встала на своё место звездою ясною, то и замерла навсегда. Поморгала, поморгала и померкла.
Эх, как сгорели сапожки волшебные, так семья Берендеевых и заговорила человеческим голосом. Ну, а ежели про Летавицу у них спросишь иль про дитятко своё родное… сразу мычать начинают, головами мотают, на дверь вам указывают.
Ну чё б вам сказать напоследок то? Егор и Добрана деток ещё целую кучу нарожали, а Летавицы в нашу деревню навсегда дорогу забыли!

Баю-бай, Егор,
эт сё не позор!
Не кори себя,
жисть така пошла.

Летавицы — духи, которые летят на землю падающей звездой и принимают человеческий образ: мужской или женский, но всегда прекрасный, с длинными желтыми волосами. Дикая баба-летун является к мужчинам, очаровывает их, и те уходят от своих жен. Обута летавица в красные сапоги-скороходы, а если их снять, то она теряет сверхъестественную силу, послушно идет за человеком, укравшим ее сапоги, и верно ему служит. Она делает людям разные пакости. Роженицам, молодым матерям она подменивает детей собственными ведьминками, которые не живут дольше семи лет и очень злы и глупы. Дикие бабы сосут кровь у маленьких детей, отчего те бледнеют и хиреют.

Терлич-трава (Тирлич-трава) — Горечавка крестовидная, та что на Лысой горе растет. Другие названия: Лихоманник, Золототысячник, Кентаврский золототысячник, Ведьмино зелье. Терлич-траву вешают в ладанку (маленький мешочек на груди) тем, кто привлек летавицу. Считается, что Терлич-трава может отпугнуть летавицу.


Инна Фидянина-Зубкова мои: Проза , Детям , Стихи
 
Инна_ФидянинаДата: Воскресенье, 17.03.2019, 00:21 | Сообщение # 4
Гость
Группа: Постоянные авторы
Сообщений: 18
Награды: 0
Репутация: 0
Статус:
Жердяй и Егор Берендеевич


Пошёл как-то раз Егор Берендеевич за дровами, набрал валежника сухого, перетянул его верёвкой и домой поволок. Тянул, тянул и споткнулся. Глаза поднимает, а это коряжина сухая из земли торчит, младому лесу расти мешает. Сама на вид дюже убога: макушка — большущий нарост, на человеческую голову похожий; а на крученом-перекрученом стволе всего две ветки, будто руки людские; внизу же развилка корнями в землю уходящая, на две ноги похожая. Рассердила Егора эта насмешка природы над родом людским. С большим трудом свалил её крестьянин: никак не давалась старая коряга, прям зубами в землю вцепилась.
— Ну нам и эта задачка по плечу! — крякнул Егор Берендеевич, привязал корявого человечка к другим валежинам и поволок. А коряжина ползти не хочет, так и норовит из вязанки выскочить! Допёр кое-как Егор свою поленницу до дома. Наломал её на мелки веточки. А когда корягу рубил, так та вроде как стонала.
— Чур меня, чур! — шептал мужик и продолжал рубить злую ветку.
Истопил Егорушка печь и решил вредну корягу наперёд сжечь. Сжёг. Баба каши наварила, дети кушать сели. Едят, хвалят! А Егор ложку каши ко рту подносит, а ложка ему тук по лбу! Ничего не понял Егор. Отпрыски в смех! Отец во второй раз ложку каши ко рту подносит, а ложка ему по лбу тук! Детки от хохота под стол залезли. Жена не видела этого чуда, по хозяйству крутилась. Взяла она тряпку мокрую и давай ею детей воспитывать. А муж в третий раз ложку ко рту подносит, а ложка ему по лбу тук! Супруга такое дело заприметила и сама со смеху покатилась! А муженьку не до потехи: три огромные шишки на его лбу вылезли, торчат, блестят, каши просят. Так их той мокрой тряпкой и лечили. Лежит Егор Берендеевич на лавке, кряхтит, стонет. Да и заночевал на ней же. Не стала баба его будить, да в супружеское ложе перетаскивать, лишь сюртуком муженёчка накрыла и на полати спать пошла, пригрозив ребятишкам на печи, те ведь долго успокоится не могли, всё отцовскую ложку вспоминали.
Очнулся ночью Егор от дыхания смрадного: вроде как перегноем несло и головешкой горелой. Открыл он очи ясные и видит: стоит склонившись над ним та самая коряжина, тощей жердью вытянулась, глаза-уголья выпучила, руки-крюки к шее Егора тянет и шепчет:
— Жердяй погубителя хочет погубить, Жердяй погубителя хочет погубить!
Встрепенулся Егор Берендеевич, нащупал за поясом ножичек булатный, вытащил его и давай им пилить руки-жерди. Отдёрнуло чудище свои руки от шеи мужицкой, присело рядом с Егором на лавку и заплакало:
— Ну пошто, ты крестьянин неотёсанный, Жердяя сгубил? Жердяй бы гнил себе и гнил, а потом бы стал матерью сырой землёй. Знаешь какая охота мне стать сырой землёй? А теперячи что: головешка я хожая-перехожая! А пошто мне головешкой хожей-перехожей на земле жить, не знаешь?
Замотал Егор со страху головой, горланить боялся — семья спит.
— Вот и я не знаю! — продолжала жердь свой гундёж.
Поднялась, наконец, коряга с лавки, заскрипела и вышла вон из избы, медленно прикрыв скрипучую дверь. Выдохнул Егор и тоже сел на лавку, потом встал, испил кваску, помаялся трохи, так и ночь прошла. А наутро работа по хозяйству, недосуг вспоминать ночные бредни!
Прошёл день, другой... Оправился Егор Берендеевич опять по дрова. Ходит, собирает сухой валежник. Вдруг слышит треск — идёт за ним кто-то. Оглянулся, а это знакомая жердь ковыляет, шепчет слова непонятные:
— Избавь меня от мук, друг, друг! Порубай мой сук, сук! Избавь меня от мук, друг, друг! Порубай мой сук, сук!
Вздрогнул Егор, хотел было кричать «изыди», но дюже жалкий и печальный вид был у жерди. Пожалел человек Жердяя:
— Как тебя взад вернуть? Думать-то я не горазд, всё дом да труд, вот посему я и тут.
Сел Жердяй на траву и заплакал:
— Порубай меня своим топориком, порубай! Я в щепы малые превращусь и перегноем со временем стану.
Достал крестьянин топорик и тюк-тюк-тюк им по Жердяю! А топор мимо проскальзывает — стал Жердяй бесплотным духом лесным. Села коряга-призрак на траву и заплакала пуще прежнего:
— А может, мне снова в печь залезть? Глядишь, всё взад и вернётся.
Развёл Егорушка руками:
— Ну попробуй.
— Пошли! — обрадовался Жердяй.
— Э нет, погодь. Мои родные тебя увидят, в живых не останутся! Давай ночью приходи, я тебя в печь и подкину.
Ударили человек и жердь по рукам, и разошлись в разные стороны до тёмной ночушки.
А как легли все домашние спать, отец к печке присел и подкидывает в неё потихоньку дровишки, чтоб не потухла. Тут дверь со скрипом отворилась и входит Жердяй на длинных, худущих ногах.
— Давай ныряй в печь, — отворил Егор Берендеевич печную дверцу.
Скрючился Жердяй, согнулся в три погибели и в печь полез. Закрыл хозяин печную створку и ждёт. Прошёл час, отворяется со скрипом входная дверь и входит в избу Жердяй:
— Слышь, мужик, не сгорел я, в трубу вылез. А черный ворон, что крыше сидел, сказал, что я нежить обречённая, таковым во веки веков и останусь.
— Ну что ж, — снова развёл руками Егор. — Ступай себе жить вечно. Жить вечно тоже неплохо.
— Неплохо, неплохо, неплохо! — эхом загудел Жердяй и похоже даже обрадовался.
Выкарабкалась коряга из дома людского и к себе в лес побрела.
Токо с той поры, слухи по селу пошли, мол, бродит коряжина долговязая по ночам, в окна заглядывает, в печь просится. А как на трубу печную усядется, так начинает буянить: то ветром гудит, то скрипом скрипит, а то и вовсе плачет:
— Высоко сижу, в сыру землю хочу, Жердяй жалкий, Жердяй жалкий, Егор гадкий, Егор гадкий!
Народ шушукался, все головами кивали на Егора Берендеевича. Да разве докажешь чего? Тот молчит, как сыч, лишь в лес дюже часто шнырять по делу и без дела повадился. А ночами меж домов прячется: Жердяя, видимо, караулит.

Баю-бай, Егорка,
спи. Жердяя норка
не в твоём дому,
а в глухом лесу.

Жердяй — нечистая сила, очень длинный и худой дух, бродящий ночью по улицам словно жердь (тонкий длинный ствол дерева, очищенный от сучьев и ветвей). Шатается иногда ночью по улицам, заглядывает в окна, греет руки в трубе и пугает людей. Это шатун, который осужден век слоняться по свету без толку. Чтобы избавиться от всех этого нечистого, народ прибегает к посту и молитве, к богоявленной воде, к свечке, взятой в пятницу со страстей, которую коптят крест на притолке в дверях; полагают также, вообще, что не должно ставить ворота на полночь, на север.

Дед Егор и кот Баюн


Жил-был кот.
Сто целковых ему в рот
положи и ходи кругами:
жди, когда выдаст рублями!

Где-то там в Сибири, у самой её середине стоит столб железный… а может быть медный... или алюминиевый... впрочем, неважно. Гутарят, что это и не столб вовсе, а ось земная! Один её конец в болото Великое уходит, что в области Волгодской, а другой у тундру Якутскую. И оба эти конца матерь землю насквозь протыкают, а на полюсах в большущие узлы скручиваются и в небо уходят. Вот так.
Но эт усё брехня! Я сама там бывала, и видела: никакая это не ось земная и не столб железный, а капище бабы Яги. Стоит там её деревянный болван, а на болване том сидит кот. Про кота тоже всякое болтают. Мол и не кот это вовсе, а рысь, тигр или даже манул. Ну зря такое болтают, рысь — это мать Арысь-поле. Тигр он и есть тигр, в Уссури живёт. А вот кот Баюн — это кот, как есть кот! Но может и манул — не рассмотрела, далеко сидел, высоко глядел, песни гладкие пел, мои уши не задел. А и неудивительно: кто уши писательские заденет, тот вмиг одеревенеет!
Но то не сказка была — присказка. Сказку слухай далее.
Повадился кот Баюн из соседних сёл людей тягать да сжирать их до последней косточки! Приманит грибника чи ягодника песнями сладкими, да и в пасть! Но народ у нас чё — терпеливый, усё стерпит. И ещё б тыщу лет кота Баюна терпел, да из-за деток малых за обидушку, за злобушку его пробрало! Ведь кот и дитя с котомкой мимо себя не пропустит... А уж сиё мужику нашему совсем возмутительным показалось. Собрали, значит, крестьяне сход и порешали: надобь кота порешить! Токо кто его решать то будет? Забает любого, как пить забает.
Но вперёд вышел дед Егор с топором:
— Я пойду. Жить мне осталось недолго. Чем бы лихо ни пытало, а Егорку лихо знало!
— Да, да, — закивали мужики головами. — Лихо одноглазое Егорку знает, бегало оно от него по болотам, было такое, было!.
— А по малолетству... упомните как я самого Банника приручал!
— Помним, помним, — закивала молодёжь головами. — Усё верно, тебе на кота и идтить!
Собрали крестьяне деда Егора в путь далёкий, да и вытолкали со двора.
Шёл Егор ни день, ни два, а шёл он целых два года. Кот то был не дурак, знал о тех походах великих — уводил он дедка песнями своими заунывными всё дальше и дальше от себя — в другую сторону, пока Егор не догадался в уши мха напихать да шишками еловыми их заткнуть. Вот с той поры дед веселее пошёл. И дошёл таки до капища смердящего. Встал, смотрит, а вокруг костей тьма-тьмущая! Посреди огромный дубовый столб, на столбе вытесан лик бабы Яги, а сверху большой чёрный котище уселся, оскалился, песни заупокойные орёт в надежде, что Егорка уснёт. Но наш мужик не дурак, шишки еловые поглыбже в уши затолкал, топор вытащил и попёр напролом! Но куда там, кота не достать — высоко уселся! Стал дедок-ходок болван деревянный рубить, топориком подтачивать. Запереживало котейко, заорало дурным голосом.
Услыхала баба Яга злобный рёв своего брата меньшого кота Баюна, выскочила из избушки на курьих ножках, схватила метлу, прыг в ступу и полетела. Прилетела она на своё капище, видит, непорядок: дед пришлый её памятник на топку рубит. Осерчала ведьма и попёрла в наступление! Оглянулся дед Егор и нечаянно так, с размаху рассёк топориком ступку бабкину, да сильно рассёк, на щепки малые. Плюхнулась Яга наземь, а Егорушка уже занёс над её головой оружие вострое!
— Пощади меня, добрый молодец! Всё что хошь для тебя сделаю!
Не услышал ведьминых слов Егор, но смекнула душа крестьянская, что перед ней нежить лесная на земле валяется, пощады просит. Говорит старичок строго:
— Усмири своего кота, старуха! А не то кол осиновый в тебя воткну, вмиг исчезнешь, в Навь жить отправишься.
Испугалась бабушка, в Навь ей никак нельзя, её саму чернобоги поставили ворота навьи охранять. Взмолилась Ягуся:
— Усмирю, усмирю я Баюна, иди, иди себе с богом!
Опять догадался Егор, что бабка что-то обещает, но ему свою линию гнуть надо.
— Мне без кота верстаться никак нельзя, не поверят мне селяне. Я за котом пришёл, с котом и уйду! — ответил ей дед Егор и воткнул топор в болвана.
— Ладно, ладно, — замахала руками бабушка Яга. — Иди, иди, котишко Баюнишко, в мешок добра молодца!
И шёпотом добавила:
— Потом взад вернёшься.
Кот Баюн зашипел, но прыгнул в мешок. Завязал дедок-ходок свою суму, плюнул на злую ведьму и пошёл в родное село, держа в руке топор на всякий случай.
Шёл дед домой и думал: «Как же я Баюна людям покажу? Начнёт котейко мурлыкать и замурлыкает увесь народ, а потом его сожрёт. Не, так не пойдёт, непорядок!»
И надумал дед коту башку отрубить... ну или в болоте его утопить. Решил всё-таки утопить, повернул к болоту. Забеспокоилось котейко в мешке, когти вытащило, царапает стариковскую спину. Нестерпимо стало Егору, поволок он мешок по земле. А кот уже дырку в суме прогрызает.
— Ну что ж! — сказал дед Егор. — Так тому и бывать! — достал из-за пояса клещи железные, вытащил кота из мешка, уселся сверху на животину и повыдёргивал все его зубы и когти. Запихал беззубого обратно в суму и солдатским шагом зашагал домой, песни бравые горланил, веселился как мог. Однако, мох да шишки из ушей побоялся вытаскивать:
— Забает ведь кот, усну и буду спать до самой смерти. А растолкать то и некому!
Приволок дед кота в деревню, привязал к его шейке верёвку на всякий случай, и вывалил Баюна из мешка на потеху старым и малым. Собралась вся деревня поглазеть на злодея. Увидал кот народ, возрадовался, затянул свою песнь поминальную. Попадали селяне наземь, храпят. Не понравилось это Егорушке, хвать он кота за язык и давай его тащить, наружу вытаскивать. И вытащил он тот волшебный язык аж на целую косую сажень. Достал ножичек булатный и отрезал его чуть ли не под самый корень. Вытаращил котейко глаза со страху, забился под ракитовый кусток рану залечивать, сукровя слюной горючей останавливать.
А старичок наш отважный давай будить население, расшевеливать. Растолкал он народ и кота им показывает. А Баюн уже не тот, лишился котофей своей силы волшебной, смешным и маленьким показался он крестьянам. Пожалели его люди, погладили. Народ у нас сердобольный: тиранам и царям грехи тяжкие прощает, а потом у них же милости просит. Вот и с Баюном такая ж история приключилась. Потянулся к коту народ, сто целковых ему в рот положат и ходят кругами: ждут, когда выдаст рублями! А ведь и выдавал: кому рубь, кому два, а кому и целых десять. Правда, потом эти рубли в каку кошачью превращались. Но это было неважно, радовался народ, на чудеса дивился, молву множил. Мол, есть на белом свете кот, сто целковых ему в рот положи и ходи кругами: обязательно выдаст рублями!
Вы о таких чудесах не слыхали? А я слыхала, об чём вам и баю. Деду Егору же за заслуги перед отечеством сельчане памятник поставили — деревянного болвана с его ликом. И хороводы вокруг того болвана водили по праздникам. Чему дедок-ходок был нескончаемо рад, пока не скончался.
А кот к бабе Яге утёк во услужение да на пожизненное довольствие. Выросли у него вновь и зубы, и когти, но ма-а-аленькие. А язык так и не отрос до певческих устандартов. Нет теперь кота Баюна, ребята, а есть лишь Ёжкин кот: вроде бы и безобидное существо, а гадостей делает тоже до чёрта!

Спи вечным сном, Егорка,
и не думай горько
про Рассею-мать,
умом её, всё одно — не понять!

Кот Баюн — персонаж русских волшебных сказок, огромный кот-людоед, обладающий волшебным голосом. Он заговаривает и усыпляет своими сказками подошедших путников и тех из них, у кого недостаточно сил противостоять его волшебству и кто не подготовился к бою с ним, кот-колдун безжалостно убивает. Но тот, кто сможет добыть кота, найдёт спасение от всех болезней и недугов — сказки Баюна целебны. Баюн сидит на высоком железном столбе. Обитает за тридевять земель в тридесятом царстве в безжизненном мёртвом лесу, где нет ни птиц, ни зверей. В одной из сказок о Василисе Прекрасной кот Баюн проживал у Бабы-Яги.


Волколак и дед Егор


Лиха беда начало,
а мы гостей встречали
кислыми щами да кашей,
чтоб морды были краше!

Не успел у Егора Берендеевича топор остыть от злого языка кота Баюна, как ему крестьяне тут же другой оброк на буйну голову придумали: прошвырнуться по соседним деревням и всех калик перехожих порешить, да как можно шибчее!
— Э, так дело не пойдёт! — притормозили старики младых да бойких. — Ты Егорушка, сам знаешь, шо повадился окаянный Волколак наших курочек тягать. Совсем житья не даёт, усё село скоро по миру пустит! Если так и дальше поедет, то мы сами каликами перехожими пойдём подаяние у честного люда выпрашивать.
— Хотя, одна загадка тута есть: почему со всех дворов зверина несушек тянет, а с твого, Берендей, двора — нет? Не ты ли тот Волколак? — прищурился дед Щукарь.
Нахмурился Егор, раздул со всей силы щёки, дунул на Щукаря:
— Типун тебе на язык, волчья сыть!
Тут дед Щукарь начал как-то странно челюстью дёргать, а потом рот открыл во всю ширь, и как выскочила оттуда огромная щука, да и запрыгала к реке. Народ заохал, заахал, расступился.
Расправил Егор Берендеевич свои плечи и заглаголил очень важно:
— У меня курятник дубовый и замок на нём стопудовый, сам велик кузнец Евпатий Коловратий его ковал!
Вздохнули крестьяне и отвели глаза в сторону. А дед Егор всё не унимается:
— А теперь сюды слухайте. Значит так, не Волколак курей тягает, а самый обыкновенный бирюк. Волколаку, тому и дела нету до курятины. Не, не будет он цыплятами поганиться! Мой батянька рассказывал, шо Волколак любит поутру у речки к младой девке подкрастися, юбку задрать и обрюхатить.
— Ох! — приужахнулись бабы.
— Знаем, знаем, об чём твой батя свистел! — отодвинули старики баб подальше от деревенского пустобрёха. — Отвечай прямо, пойдёшь на Волколака али нет? А ежели не пойдёшь, так либо Егорушка струсил, либо ты сам тот Волколак и есть!
Тут уж за обидушку, за злобушку Егора Берендеевича пробрало:
— Во-первой: не оборотень я! Я ж до добра всегда радел, а коль не верите, то у моей супруги Добраны Радеевны спросите, ежели чего, она вам и напомнит! Во-другой раз: в трусах никогда доселе я не хаживал!
— А то оно и видать: старо мудло из-под рубахи болтается! — загигикали добры молодцы и начали обсуждать у кого из богатеев труселя, а у кого шикарны панталоны.
Задёргался дед Егор, как уж на иголках. Тут и мне, как писателю, это крайне возмутительным показалось:
— Какие могут быть ещё труселя? Сидите вы в своей дохристианской сказке и сидите себе тихонько. А кому не нравится, к Федоту стрельцу шуруйте!
— Вы мне зубы не заговаривайте! — устал слушать их трёп дед Егор. — Трусом я никогда не был. А шо касаемо Волколака, то я и не такое видал! Да я, да я… Да я самого Банника видал!
— Видал! — закивали мужики головами и притихли.
— И кота Баюна рубал!
— Рубал! — замахали добры молодцы.
— И с самой бабой Ягой разговоры дология вёл!
— Вёл, вёл... — загигикали бабы. — Отвечай прямо, пойдёшь на Волколака али нет?
Почесал Егор затылок:
— Все уже ходили?
— Все, — вздохнули мужики. — Один ты остался нехоженый.
Насупился дед Егор и побрёл к себе во двор на охоту снаряжаться. А слухи впереди него колобочком жёлтым покатились, прикатились к хате Берендеевской и заголосили:
— Ты послухай, кума Берендеиха, твой мужик разлюбезный на Волколака в лес идтить собрался!
Выскочила Добрана Радеевна в чём была, схватила вилы и к входящему в калитку супругу:
— Не пущу!
— Пущу не пущу, — задумчиво пробурчал Егор, подул на вилы, те и рассыпались.
Опешила старушка, она сорок лет со своим стариком прожила, но раньше за ним таких чудес не наблюдала.
«Значит, нада идтить!» — подумал Егор, ввалился в хату, уселся за стол и зарычал зычным голосом:
— Мать, неси жрать!
Перепужалась бабка, вбежала в хату и давай мужу блюда на стол подавать да разносолы всякие: кашу пшенную, картоху печёную, репу пареную. Ну ещё много чего. Муж ест да думу думает. А потом встал, вытер ложку об рубаху и говорит:
— Пройдись-ка, жена, по деревне, выспроси: какой двор волк обчистил поболее других?
Ойкнула старуха и никуда не побежала:
— Дык это и так все знают!
Перечислила она мужу все дворы: где и сколько курей уворовано. Больше всех покрал волк у самой справной семьи. Крякнул Берендей и попёрся перво-наперво к кузнецу. Нет, не к Евпатию Коловатию, но тоже к хорошему. Заказал он ему три волчьих капкана. А потом пошёл к тому двору, где бирюк повадился птичку жрать да спасибо не говорить. Объяснил дед Егор хозяину свою миссию велику и спрашивает:
— Дай-ко мне, Силантий Михеевич, во временное пользование петушка да двух курочек — волку нашему для приманушки. Обещаюсь возвернуть целёхонькими.
— Ну смотри, — полез хозяин в курятник. А ежели чего, вернёшь своими!
Закивал головой дед Егор, схватил трёх птичек за лапы и полетел к хате ведуна Апанасия, шо в лесу стояла, подальше от людского жилья. Туки-туки, так мол и так:
— Вот иду на злага Волколака, заговори-ка, Панас, этих курушек, да так заговори, чтоб те злую силу к себе притянули.
Недобро глянул на Егора старый Апанас и вытолкал его вон из хаты, ни слова не говоря.
— Ну нельзя так нельзя, так бы и сказал, чего толкаться-то? — обиделся волкодав и придавленный потютюхал к справной хате. Привязал курочек за лапки к забору, но не внутри двора, а снаружи. К вечеру были готовы и три капкана. Положил их хитромудрый дедок вокруг своих привязанных курочек, да так чтоб ни одна курушка случайно в капкан не попала. Притащил тулуп и залёг под ним невдалеке на ночь.
Зашло красно солнышко за серу сопку, вышел ясен месяц, послышался волчий вой. Ухмыльнулся Егорушка, закутался в тулуп посильнее и уснул. Прошла ночь, закукарекали петухи. Проснулся ловчий, глядь, а три курочки пасутся себе и капканы стоят пустые. Так караулил охотник добычу целых семь дней. Тишина! И в деревне за эту неделю волк ни одной курицы не унёс. Зато в соседнее село зачастил.
Стал Егор кумекать: «Значитца, шакалье отродье знает, шо я его караулю. Значитца, это кто-то из деревенских. Пойду-ка я у Панасия спрошу чего, можа он и знает злодея.»
Зашёл Егор в избу ведуна-колдуна и чует: супом куриным пахнет. А у колдуна хозяйства своего то и нету, ему селяне сами всё несут.
«Ну не курицу же! — подумал дед Берендей. — Нынче на селе нехваток птицы.»
— Чего надо? — недобро уставился на него Апанасий.
— Да ничё, ну раз нельзя моих трёх курочек заговорить, ну значитца и незлья. А и ладно.
Вышел Егорушка на улицу, да и смекнул кое-что. Дождался он тёмной ночки и как услышал волчий вой, тут же поскакал к хатке Апанасия. Открыл дверь, зашёл тихонечко. Луна в окошко малое заглядывает, на пустые полати указывает. На них никого! Исчез Панасий. Полез Егор под полати и затаился.
Прошла ночь. Пропели первые петухи. Тут открывается дверь и входит самый настоящий Волколак, жуткий, смердящий, а в лапах дохлая курица. Дед Егор аж зажмурился от страха под кроватью. И вдруг чудеса начали происходить: поклал Волколак пташку на стол и оборотился в деда Апанаса, а затем скинул с себя волчью шкуру, да и кинул её под кровать. Схватил Егор шкуру и не знает что дальше делать. А колдун от усталости с ног валится. Завалился оборотень на полати и захрапел богатырским сном.
Вылез отважный воин Берендей и поволок волчью шкуру к своей хате. Затеял во дворе костёр и кинул в него шкуру Волколака. А пока шкура горела, выли волки в лесу, да Добрана Радеевна ревела в хате от горя, думала, её муженёк того: рехнулся, сам волколачил, а теперячи свою шкуру решил сжечь. Это он так пошутил, когда жена на треск костра выбежала. Ляпнул не подумавши старый дурак! Да к тому же и обедать с женой отказался — поплёлся на обед к колдуну. Постучался, заходит и говорит:
— А плесни-ка мне, Панасий, супчика куриного!
— Нет у меня никакого супа, иди прочь старый ведьмак!
— Хм, в ведьмаках никогда не хаживал, но видимо придётся, пришло моё время! — удивился сам себе Егор и полез шерстить котелки на печи. Нашёл котёл с супом, налил сам себе, сел за стол, ест, причмокивает, прикрякивает, то по-петушиному кричит, то квохчет. Сел подле него ведун и спрашивает устало:
— Ну чего тебе?
Облизал Егор ложку и говорит:
— Так шкуру твою я того, сжёг. Народу не скажу ничего, не боись. Ты мне, морда окаянная одно поведай: не бесконечно же ты курятиной баловаться собрался, народ всё равно б тебя изловил рано или поздно!
Заплакал тут дедушка Апанасий, жалким стал, маленьким:
— Спасибо тебе, Егор Берендеевич, от злой напасти ты меня избавил. Дык не сам я, а злая Ведьминка меня в оборотня превратила, отомстила мне, проклятая, за свои мухоморы!
Удивился Егор:
— Какие мухоморы?
— Оне самые. Вырвал я вокруг ейной хаты усе мухоморчики себе на зелье, коим сельчан наших поил да от хвори малых деток малых вылечивал.
— Вот знал я всегда, шо у тебя, Панас, гнилая душа — так на воровство хозяина и толкает, так и толкает! В лесу мухоморов мало шо ли? Али Ведьминские слаще были?
Ну как бы то ни было, а с этих пор стал дед Егор часто хаживать к ведуну, тот его зелья учил варить, да разным колдовским наукам обучал. А куда Берендею деваться то? Колдуны Берендеи и есть колдуны Берендеи. От судьбы не уйдёшь!

Спи, Егорка,
вот такая долька
у тебя, у старого!
Хай её, не хай её.

Волколак, волкодлак — человек-оборотень, принимающий образ волка и воет, но сохраняет разум. Суставы на задних лапах у волколака повёрнуты вперёд, как у человека, у него человеческие следы, тень и отражение, человеческий запах и глаза. Волколаки крупнее, сильнее и неуязвимей обычных волков, их не берут обычные пули. Колдуны для обращения прочитывали заклинание и перепрыгивали через некий магический объект. Для обратного превращения нужно совершить те же действия в обратном порядке. Есть люди, которые периодически превращаются в оборотня в наказание за грехи (свои или родительские). Превращение происходит по ночам или в определённое время года. Такие волколаки не контролируют своё поведение в волчьем облике и нападают на скот и людей, даже на близких. Колдун или ведьма могут превратить человека в волка из мести, накинув на него заговорённую волчью шкуру, обвязав поясом и т.д. Невольные волколаки страдают от страха и отчаяния, скучают по человеческой жизни и не смешиваются с волками. Они не едят падали и сырого мяса, перебиваясь подножным кормом и украденной у людей едой. Волколаками могли стать дети женщины, забеременевшей от волка, а также двоедушники (существа с двумя душами и сердцами), проклятые родителями дети. Волколаки рождаются ногами вперёд.


Инна Фидянина-Зубкова мои: Проза , Детям , Стихи
 
Литературный форум » Наше творчество » Авторские библиотеки » Проза » Инна Фидянина-Зубкова (с острова Сахалин)
  • Страница 1 из 1
  • 1
Поиск: