[ Обновленные темы · Новые сообщения · Участники · Правила форума · Поиск · RSS ]
  • Страница 1 из 1
  • 1
Литературный форум » Я памятник себе воздвиг нерукотворный » Древняя русская литература (до XVII века) » Епифаний Премудрый - монах, агиограф, духовный писатель (Один из первых русских православных писателей)
Епифаний Премудрый - монах, агиограф, духовный писатель
Nikolay Дата: Воскресенье, 25 Сен 2011, 18:26 | Сообщение # 1
Долгожитель форума
Группа: Заблокированные
Сообщений: 8927
Награды: 168
Репутация: 248


ЕПИФАНИЙ ПРЕМУДРЫЙ
(конец XIV — начало XV вв.)


- русский монах, агиограф, духовный писатель и мыслитель, автор житий и посланий, раскрывающих мировоззрение Древней Руси, один из первых русских православных писателей и философов.

Биография
Жил в конце XIV — начале XV века. Сведения о нём извлекаются только из его собственных сочинений.
В молодости жил со Стефаном Пермским в Ростове в монастыре Григория Богослова, именуемом «Затвор». Изучил там греческий язык и хорошо усвоил библейские, святоотеческие и агиографические тексты.
Возможно, побывал в Константинополе, на Афоне, в Иерусалиме.
Вероятно, в 1380 году Епифаний оказался в Троицком монастыре под Москвой в качестве «ученика» уже знаменитого Сергия Радонежского. Занимался книгописной деятельностью.
После смерти Сергия в 1392 году Епифаний, видимо, перебрался в Москву на службу к митрополиту Киприану. Близко сошёлся с Феофаном Греком. В 1408 году во время нападения на Москву хана Едигея, Епифаний бежал в Тверь, где подружился с архимандритом Спасо-Афанасьева монастыря Корнилием, в схиме Кириллом, с которым впоследствии переписывался; в одном из своих посланий он высоко отзывался о мастерстве и работах Феофана Грека, его уме и образованности. В этом письме Епифаний и себя называет «изографом».
В 1410-е годы Епифаний вновь поселился в Троице-Сергиевом монастыре, заняв высокое положение среди братии: «бе духовник в велицей лавре всему братству». Умер там около 1420 года (не позже 1422) в сане иеромонаха. Б.М. Клосс относит смерть Епифания Премудрого к концу 1418 – 1419 гг. Основанием для этого послужил список погребенных в Троице-Сергиевой лавре, составители которого отметили, что Епифаний умер «около 1420 г.» (Список погребенных в Троицкой Сергиевой лавре от основания оной до 1880 г. М., 1880. С. 11 – 12). Историк соотнес это указание со свидетельством древнейшего пергаменного Троицкого синодика 1575 г. В его начальной части записаны три Епифания, один из которых – несомненно Епифаний Премудрый. Затем в этом источнике отмечено имя княгини Анастасии, супруги князя Константина Дмитриевича, о которой из летописи известно, что она скончалась в октябре 6927 г. [Полное собрание русских летописей. Т. I. Вып. 3. Л., 1928. Стб. 540 (Далее: ПСРЛ)]. При мартовском летоисчислении это дает октябрь 1419 г., при сентябрьском стиле – ок-тябрь 1418 г. Поскольку Епифаний Премудрый скончался ранее княгини Анастасии, его смерть следует отнести ко времени до октября 1418 г. или до октября 1419 г. (Клосс Б.М. Указ. соч. С. 97). Но первая из этих двух дат отпадает по той причине, что Епифаний приступил к написанию «Жития» Сергия только в октябре 1418 г. (в предисловии к нему агиограф сообщает, что после смерти Сергия прошло уже 26 лет, т.е. подразумевается дата 25 сентября 1418 г.). Таким образом выясняется, что Епифаний Премудрый скончался в промежуток между ок-тябрем 1418 г. и октябрем 1419 г. Мы имеем возможность уточнить дату смерти Епифания, благодаря тому, что его имя упоминается в рукописных святцах в числе «русских святых и вообще особенно богоугодно пожив-ших», но официально не канонизированных Церковью. В частности, по данным архиепископа Сергия (Спас-ского), оно встречается в составленной в конце XVII – начале XVIII в. книге «Описание о российских святых», неизвестный автор которой расположил памяти русских святых не по месяцам, а по городам и областям Рос-сийского царства. Другая рукопись, содержащая имена русских святых, была составлена во второй половине XVII в. в Троице-Сергиевом монастыре и поэтому богата памятями учеников Сергия Радонежского. Изложение в ней идет не по городам, как в первой, а по дням года. Оба этих памятника называют днем памяти Епифания 12 мая. Архиепископ Сергий в своей работе также пользовался выписками из рукописных святцев конца XVII в., присланных ему жителем Ростова Н.А. Кайдаловым. Их оригинал сгорел в пожар 7 мая 1868 г. в Ростове, но выписки, сделанные из них, полны. В них внесено немало неканонизированных русских святых, в том числе и Епифаний Премудрый. Днем памяти, а следовательно и кончины, Епифания в них названо 14 июня. [Сергий (Спасский), архиепископ. Полный месяцеслов Востока. Т. I. М., 1997. С. 257, 380 – 384, Т. III. М., 1997. С. 558]. Учитывая, что Епифаний Премудрый, судя по всему, происходил из Ростова, а также то, что 12 мая отмечается память св. Епифания Кипрского, соименного Епифанию Премудрому, становится понятным, что точная дата кончины агиографа содержится в источнике ростовского происхождения. На основании этого, зная год смерти Епифания, можно с достаточной степенью уверенности полагать, что Епифаний Премудрый скончался 14 июня 1419 г. Правда в последнее время появилось утверждение, что он умер гораздо позже. По мнению В.А. Кучки-на, свидетельство об этом находим в «Похвальном слове Сергию Радонежскому», принадлежащему перу Епи-фания. В нем имеется упоминание о раке мощей преподобного, которую целуют верующие. На взгляд исследо-вателя, эта фраза могла появиться только после 5 июля 1422 г., когда во время «обретения мощей» Сергия его гроб был выкопан из земли, а останки положены в специальную раку. Этим словом в христианской церкви ны-не именуют большой ларец для хранения останков святых. Раки ставились в храме, обычно на возвышении, и делались в форме саркофага, иногда в виде архитектурного сооружения. Отсюда В.А. Кучкин делает два выво-да: во-первых, «Слово похвальное Сергию Радонежскому» было написано Епифанием Премудрым после 5 ию-ля 1422 г., а во-вторых, оно появилось не ранее «Жития» Сергия, как полагают в литературе, а позже его. (Куч-кин В.А. О времени написания Слова похвального Сергию Радонежскому Епифания Премудрого // От Древней Руси к России нового времени. Сборник статей к 70-летию Анны Леонидовны Хорошкевич. М., 2003. С. 417). Однако, как выяснил тот же В.А. Кучкин, слово «рака» в древности имело несколько значений. Хотя чаще всего оно обозначало «гробницу, сооружение над гробом», встречаются примеры его употребления в значении «гроб» (Там же. С. 416. Ср.: Словарь русского языка XI – XVII вв. Вып. 21. М., 1995. С. 265). Если же обратить-ся непосредственно к тексту Епифания и не «выдергивать» из него отдельное слово, то становится понятным, что в «Похвальном слове Сергию» агиограф вспоминал события 1392 г., связанные с похоронами преподобно-го. Многие из знавших троицкого игумена не успели на его погребение и уже после смерти Сергия приходили на его могилу, припадая к его надгробию чтобы отдать ему последние почести (См.: Клосс Б.М. Указ. соч. С. 280 – 281). Но окончательно в ошибочности рассуждений В.А. Кучкина убеждает то, что в средневековье суще-ствовал широко распространенный обычай устанавливать пустые раки над местом захоронения святого или, иными словами, над мощами, находившимися под спудом. При этом зачастую они ставились над гробом свято-го еще задолго до его прославления. Так, над могилой Зосимы Соловецкого (умер в 1478 г., канонизирован в 1547 г.) его ученики поставили гробницу «по третьем же лете успениа святаго» (Мельник А.Г. Гробница святого в пространстве русского храма XVI – начала XVII в. // Восточнохристианские реликвии. М., 2003. С. 533 – 534, 548).

Сочинения
Ему принадлежат «Житие преподобного Сергия», материалы к которому он начал собирать уже через год после смерти преподобного, а кончил написание около 1417—1418 годов, через 26 лет по смерти Сергия. Оно использовано, часто буквально, в «Житии Сергия» архимандрита Никона. В списках XV века это житие встречается очень редко, а большей частью — в переделке Пахомия Серба. Также написал «Слово похвально преподобному отцу нашему Сергею» (сохранилось в рукописи XV и XVI веков).
Вскоре после смерти Стефана Пермского в 1396 году Епифаний закончил «Слово о житии и учении святого отца нашего Стефана, бывшаго в Перми епископа». Известно порядка пятидесяти списков XV—XVII веков.
Епифанию приписываются также «Сказание Епифания мниха о пути в святой град Иерусалим», введение к Тверской летописи и письмо тверскому игумену Кириллу.
(Источник – Википедия; http://ru.wikipedia.org/wiki/Епифаний_Премудрый )
***

Епифаний Премудрый
(2-я пол. XIV — 1-я четв. XV в.)
— инок Троице-Сергиева монастыря, автор житий и произведений других жанров.

Сведения о Е. П. извлекаются только из его собственных сочинений. Судя по одному из них — «Слову о житии и учении» Стефана Пермского, — можно думать, что Е. П., как и Стефан Пермский, учился в ростовском монастыре Григория Богослова, так называемом Затворе, славившемся своей библиотекой: он пишет, что нередко «спирахся» со Стефаном о понимании текстов и бывал ему иногда «досадитель»; это наводит на мысль, что если Стефан и был старше Е. П., то ненамного. Изучал же там Стефан славянский и греческий языки и в итоге мог по-гречески говорить. Огромное в сочинениях Е. П. количество по памяти приведенных, сплетенных друг с другом и с авторской речью цитат и литературных реминисценций показывает, что он прекрасно знал Псалтирь, Новый завет и ряд книг Ветхого завета и был хорошо начитан в святоотеческой и агиографической литературе (см. об этом в кн. В. О. Ключевского на с. 91—92); по приводимым же им значениям греческих слов видно, что и он в какой-то мере выучил греческий язык (немаловажно в этом отношении то, что, согласно Повести о Петре, царевиче ордынском, в Ростове церковная служба велась параллельно на греческом и русском языках).
Из надписанного именем Е. П. Похвального слова Сергию Радонежскому следует, что автор много путешествовал и побывал в Константинополе, на Афоне и в Иерусалиме. Но поскольку составленного Е. Жития Сергия Радонежского касался в XV в. Пахомий Серб, не исключено, что слова о путешествиях принадлежат ему; однако же стилистически это «Слово» родственно произведениям Е. П., и никаких иных причин думать, что в него вторгался со своим пером Пахомий, нет.

Архимандрит Леонид предполагал, что до нас дошло написанное Е. П. указание пути к Иерусалиму, имея в виду «Сказание», надписанное именем Епифания «мниха». Позднее выяснилось совпадение большей части текста этого памятника с «Хождением» Агрефения. Не исключено все же, что Епифанием, совершавшим паломничество в Святую землю после 1370 г. и воспользовавшимся для своего «Сказания» незадолго до того написанным «Хождением» Агрефения, был именно Е. П. (странным только для Е. П. кажется начало пути из Великого Новгорода). Ф. Китч допускает, что Е. П. побывал на Афоне еще до написания Слова о житии и учении Стефана Пермского, потому что в приемах «плетения словес», свойственных этому произведению, чувствуется знакомство автора с произведениями сербских и болгарских агиографов XIII—XIV в. (но она не исключает и того, что Е. П. мог познакомиться с ними в Ростове).
В заглавии Похвального слова Сергию Радонежскому Е. П. назван «учеником его». Пахомий Серб в послесловии к Житию Сергия говорит сверх того, что Е. П. «много лет, паче же от самого взраста юности», жил вместе с Троицким игуменом. Более определенно можно сказать только, что в 1380 г. Е. П. был в Троице-Сергиевой лавре и был тогда уже взрослым, грамотным, опытным книжным писцом и графиком, а также склонным к записям летописного характера наблюдательным человеком: сохранился написанный им там в это время Стихирарь — ГБЛ, собр. Тр.-Серг. лавры, № 22 (1999) — с целым рядом содержащих его имя приписок, в том числе о происшествиях 21 сентября 1380, тринадцатого дня после Куликовской битвы (приписки изданы И. И. Срезневским).

Когда умер Сергий Радонежский (1392 г.), Е. П. начал делать записи о нем. Видимо, в 90-х гг. Е. П. переселился в Москву. Но весной 1395 г., в момент смерти в Москве Стефана Пермского, он отсутствовал там. Написанное как будто под свежим впечатлением от смерти Стефана Пермского «Слово о житии и учении святого отца нашего Стефана, бывшаго в Перми епископа» принято датировать 1390-ми гг. Но твердых оснований для такой датировки, исключающей начало XV в., нет. Е. П. пишет, что он старательно повсюду собирал сведения о Стефане и составлял собственные воспоминания. Эти свои расспросы Е. П. вел и писал, очевидно, в Москве, в Пермь не ездя (иначе, я думаю, он об этом сказал бы). Себя он называет в тексте «худым и недостойным убогим иноком», «иноком списающим», в позднейшем же заглавии назван «преподобным в священноинокых»; так что возможно, что в священники он был рукоположен позже написания «Слова о житии и учении» Стефана Пермского. Е. П. отмечает, что взялся за работу над этим «Словом» с большой охотой, «желанием обдержим... и любовию подвизаем», что и подтверждает очень живая и хроматически богатая тональность произведения и авторская щедрость на разные, казалось бы, необязательные экскурсы (например, о месяце марте, об алфавитах, о развитии греческой азбуки). Местами в его тексте сквозит ирония (над собой, над церковными карьеристами, над волхвом Памом). В свою речь и в речь своих персонажей, в том числе язычников, Е. П. обильно вкладывает библейские выражения.
Всего в «Слове о житии и учении» Стефана Пермского насчитывается 340 цитат, из которых 158 — из Псалтири. Иногда Е. П. составляет очень длинные цепи из одних цитат. Замечено (Ф. Вигзелл), что цитирует он при этом не буквально точно, по памяти, не боясь изменять грамматическое лицо, если это ему зачем-то нужно, и свободно приспосабливать цитируемый текст к своему ритму речи, не поступаясь, однако же, его смыслом. Иногда в тексте Е. П. встречаются как бы пословицы («Видение бо есть вернейши слышаниа», «акы на воду сеяв»). Во вкусе Е. П. игра словами вроде «...епископ “посетитель” наричется, — и посетителя посетила смерть». Он очень внимателен к оттенкам и смысловой, и звуковой, музыкальной стороны слова и иногда, будучи как бы остановлен каким-то словом или вспыхнувшим чувством, вдруг пускается в искусные вариации на тему этого слова и как бы не может остановиться. Образцы такого рода риторических вариаций, восходящих к античному приему «Горгиевой схемы», Е. П. мог видеть как в переводной литературе, так и в оригинальной южнославянской (например, в Житии св. Симеона, написанном в XIII в. сербом Доментианом, и в произведениях так называемой тырновской школы патриарха Евфимия).

Е. П. пишет о себе — конечно, риторически-самоуничижительно — как о неуче с точки зрения античной образованности, но широкое использование им восходящих к античности приемов искусства слова показывает, что он прошел хорошую риторическую школу либо в ростовском «Затворе», либо у южных славян, либо в Византии у греков. Используя, например, прием гомеотелевтона (созвучия окончаний) и гомеоптотона (равнопадежья), откровенно ритмизуя при этом текст, он создает без всякого перехода от обычной прозы, в прозаическом окружении, периоды, приближающиеся, на современный взгляд, к стихотворным. Такого рода панегирические медитации (В. П. Зубов, О. Ф. Коновалова сравнивают их с книжным художественным орнаментом) находятся обычно в тех местах, где речь касается чего-то, возбуждающего у автора чувство вечного, невыразимое обычными словесными средствами. Подобные периоды бывают перенасыщены метафорами, эпитетами, сравнениями. Причем при сравнениях (отмечает О. Ф. Коновалова) имеется в виду обычно не реальное сходство чего-то с объектом речи, а библейское по происхождению символическое значение предмета. Синонимы, метафорические эпитеты, сравнения иногда выстраиваются, как и цитаты из Писания, в длинные цепи. Именно «Слово о житии и учении» Стефана Пермского в первую очередь позволяет говорить о Е. П. как о русском писателе, в творчестве которого стиль «плетения словес» достиг наивысшего развития.
По композиции «Слово о житии и учении» делится на введение, основное повествование и риторическое завершение. Основное повествование членится на 17 главок, каждая со своим названием («Молитва», «О церкви Пермстей», «Поучение», «О прении волхва» и др.). Заключительный раздел в свою очередь имеет четыре части: «Плачь пермьскых людей», «Плачь церкви Пермьскиа, егда овдове и плакася по епископе си», «Молитва за церковь» и «Плачеве и похвала инока списающа». Из них «Плачь пермьскых людей» содержит наибольшее количество конкретных исторических сведений и наиболее близок к летописным плачам. В «Плаче церкви» сильнее фольклорные мотивы типа похоронных плачей вдов и невест. В целом в этой заключительной части Слова различают три стилистических слоя: фольклорный, летописный и традиционный для житий похвальный. Композиция Слова со всеми ее особенностями принадлежит, судя по всему, самому Е. П.: предшественников и последователей этого Слова по композиции среди греческих и славянских житий не обнаружено.

Будучи выдающимся произведением по своим литературным качествам, Слово о Стефане Пермском является также ценнейшим историческим источником. Наряду со сведениями о личности Стефана Пермского оно содержит важные материалы этнографического, историко-культурного и исторического характера о тогдашней Перми, о ее взаимоотношениях с Москвой, о политическом кругозоре и эсхатологических представлениях самого автора и его окружения. Примечательно это «Слово» отсутствием в его содержании каких бы то ни было чудес. При том, однако же, оно ни в коем случае не являет собой и биографию в современном смысле слова. Лишь мимоходом, например, мы узнаем, что Стефан был хорошо знаком с великим князем Василием I Дмитриевичем и митрополитом Киприаном и пользовался их любовью, но когда и как он с ними познакомился — неизвестно; также между прочим — из плача пермских людей — становится известно, что какие-то москвичи уничижительно звали Стефана Храпом, но как возникло и с чем связано это прозвище, — тоже неизвестно. Главное, на чем сосредоточивает Е. П. внимание, — это учеба Стефана, его умственные качества и его труды по созданию пермской грамоты и пермской церкви. Е. П. хвалит Стефана за упорность в учении, отмечая, что тот, обладая острым и быстрым умом, тем не менее мог долго вникать в каждое слово изучаемого текста, но при этом быстро, искусно, красиво и трудолюбиво писал книги. Е. П. отмечает с похвалой, что Стефан научился всей внешней философии и книжной мудрости, что он знал греческий и пермский языки; что он создал новый письменный язык, пермскую грамоту, и перевел книги с русского и греческого языков на пермский и обучил этой грамоте по этим книгам пермяков; что он научил их петь гимны на пермском языке; что он спасал их от голода, привозя хлеб из Вологды; за то, наконец, что он защищал свою паству от жестокостей московской администрации и от новгородских разбойников.
«Слово о житии и учении» Стефана Пермского дошло до нас в рукописях и в полном виде (старейший или один из старейших списков — ГПБ, собр. Вяземского, № 10, 1480 г.; всего известно около двадцати списков XV—XVII вв.), и в так или иначе сокращенном, в том числе кратком проложном (всего известно более тридцати списков по-разному сокращенного текста Слова). В XVI в. митрополит Макарий включил «Слово о житии и учении» в Великие Минеи Четии под 26 апреля (Успенский список: ГИМ, Синод. собр., № 986, л. 370—410).
Живя в Москве, Е. П. был знаком с Феофаном Греком, любил к нему ходить беседовать, и тот, как он пишет, «великую к моей худости любовь имеяше». В 1408 г., во время нашествия Едигея, Е. П. со своими книгами бежал в Тверь, где нашел покровителя и собеседника в лице архимандрита Спасо-Афанасьева монастыря Корнилия, в схиме Кирилла. Спустя шесть лет архимандрит Кирилл вспомнил о виденных им в Евангелии Е. П. четырех необычных миниатюрах с изображением константинопольского храма святой Софии («воспомянул ми в минувшую зиму», — пишет Е. П.). В ответ на это в 1415 г. Е. П. и написал ему свое послание, сохранившееся в единственном списке — ГПБ, Солов. собр., № 1474/15, л. 130—132 (XVII—XVIII вв.). В этом послании или отрывке, озаглавленном «Выписано из послания иеромонаха Епифания, писавшего к некоему другу своему Кириллу», речь идет о Феофане Греке как об авторе рисунка, скопированного Е. П. в своем Евангелии и заинтересовавшего Кирилла. Е. П. высоко оценивает ум, образованность Феофана и его искусство. Только из этого послания известно, что Феофан Грек расписал более сорока каменных церквей в Константинополе, Халкидоне, Галате, Кафе, Великом и Нижнем Новгородах, в Москве, а также «каменную стену» (казну, полагает Н. К. Голейзовский) у князя Владимира Андреевича к терем у великого князя Василия Дмитриевича. Е. П. отмечает также необычайную свободу поведения художника во время творчества, — что он, работая, никогда не смотрел на образцы, беспрестанно ходил и беседовал, причем ум его не отвлекался от его живописи. При этом Е. П. иронизирует над скованностью и неуверенностью «нециих наших» иконописцев, неспособных оторваться от образцов. В этом письме Е. П. между прочим называет себя «изографом», а из того факта, что он скопировал рисунок Феофана Грека, ясно, что по крайней мере книжным графиком-миниатюристом он был.

В 1415 г. Е. П. уже не жил в Москве («егда живях на Москве», — пишет он в послании Кириллу Тверскому). Скорее всего он уже вернулся тогда в Троице-Сергиеву лавру, так как в 1418 г. закончил требовавшую его присутствия там работу над житием основателя лавры, Сергия Радонежского (в начале этого жития Е. П. отмечает: «…таковый святый старець пречюдный и предобрый отнеле же преставися 26 лет преиде»). Вероятно, в это время, если не ранее, Е. П., как пишет Пахомий Серб, «бе духовник в велицей лавре всему братству».
Житие Сергия Радонежского — еще большее по объему произведение, чем Слово о Стефане Пермском. По композиции оно схоже с тем: основная часть повествования предваряется вступлением и тоже разбита на отдельные главки с особыми названиями (всего их здесь тридцать), а завершается все Житие «Словом похвалным преподобному отцу нашему Сергию. Сътворено бысть учеником его, священноиноком Епифанием». По своей тональности и тематике это житие гораздо ровнее и спокойнее, чем «Слово о житии и учении» Стефана Пермского. Здесь нет таких, как там, экскурсов «в сторону», меньше иронии; почти нет ритмизированных периодов с гомеотелевтонами, гораздо меньше игры со словами и синонимических амплификаций, но все же они есть; нет «плачей», есть в конце лишь «Молитва». Чувствуется, что произведение написано гораздо более спокойным, чем «Слово о житии и учении», человеком. Однако же у них много и общего. Совпадают многие цитаты из Писания, выражения, образы. Сходно критическое отношение к действиям московской администрации на присоединяемых землях. Е. П. обращает здесь иногда прямо-таки пристальное внимание на чувственно воспринимаемую сторону предметов (очень ярки, например, описание полученных в монастыре после голода хлебов и перечисление красочных и роскошных дорогих тканей). Будучи тоже одной из вершин русской агиографии, Житие Сергия Радонежского, как и Слово о Стефане Пермском, является ценнейшим источником сведений о жизни Московской Руси XIV в. Оно содержит большое количество имен, начиная от людей, переселившихся вместе с родителями Сергия из Ростовской области в Радонеж, и кончая митрополитом и великим князем московским, появляющимися в некоторых его эпизодах. В отличие от «Слова о житии и учении» это житие полно чудесами. В середине XV в. дополнил его в части посмертных чудес, но также кое в чем и сократил и перекомпоновал Пахомий Серб. Полагают даже, что Житие не сохранилось в совершенно чистом первоначальном виде. Оно дошло до нас в нескольких редакциях, соотношение которых до сих пор полностью не изучено. В редакции, которую Н. С. Тихонравов считал первоначальной, Ю. Алиссандратос обнаружила симметрическое расположение тем. В XVI в. митрополитом Макарием Житие было включено под 25 сентября в ВМЧ. Оно подвергалось неоднократным переделкам и после Пахомия Серба (подробнее см. в статье «Житие Сергия Радонежского»).

Помимо заканчивающей Житие похвалы Сергию Радонежскому, Е. П. приписывается и вторая похвала Сергию под названием «Слово похвално преподобному игумену Сергию, новому чудотворцу, иже в последних родех в Руси возсиявшему и много исцелениа дарованием от бога приемшаго».
На основании слов Е. П. в Житии Сергия Радонежского о племяннике того Феодоре Ростовском («Прочая же его деаниа инде напишутся, яко убо иного времени подобна требующа слово») можно думать, что он по крайней мере замышлял написать Житие Феодора, но нам оно неизвестно.
К «Слову о житии и учении» Стефана Пермского и к Житию Сергия Радонежского (особенно к Слову) многими чертами близко «Слово о житьи и о преставлении великого князя Дмитрия Ивановича, царя Русьского». Первой это отметила В. П. Адрианова-Перетц, но сама она склонилась к мнению, что автор подражал Е. П. и писал, стало быть, не ранее 20-х гг. XV в. А. А. Шахматов и С. К. Шамбинаго рассматривали Слово как произведение XIV в. А. В. Соловьев остался на этой точке зрения и, сравнив следом за В. П. Адриановой-Перетц литературные приемы двух Слов, пришел к выводу, что оба они написаны одним автором. Он оценил Слово о князе как самое блестящее произведение литературы конца XIV в. и заключил, что Е. П. написал его прежде «Слова о житии и учении» Стефана Пермского. Но М. А. Салмина и М. Ф. Антонова вернулись к точке зрения В. П. Адриановой-Перетц, одна — на том основании, что Слово о Дмитрии Донском впервые появилось, по ее мнению, в так называемом «своде 1448 г.» (гипотетическом источнике Летописей Софийской I и Новгородской IV), другая — потому, что «неопровержимых фактов, свидетельствующих об авторстве одного лица — Епифания», обнаружить она не смогла, но заметила явные стилистические параллели Слову в HIVЛ — в Повести о нашествии Тохтамыша (1382 г.), в философско-поэтическом сопровождении Духовной грамоты митрополита Киприана (1406 г.), в сообщениях о параличе и смерти тверского епископа Арсения (1409 г.) и в предисловии к рассказу о преставлении тверского князя Михаила Александровича (ранее С. А. Богуславский и С. К. Шамбинаго отмечали сходство стиля этого предисловия и сочинений Е. П., см.: История русской литературы. М.; Л., 1945, т. 2, ч. 1, с. 238, 245—246). После этого в тексте Слова было замечено случайно в него попавшее Письмо автора к заказчику, а в композиции этого Письма — черты сходства с композицией произведений Е. П. — Жития Сергия Радонежского и Письма к Кириллу Тверскому; при этом был разъяснен и непонятый ранее период текста Слова, в который вклинилось Письмо; оказалось, что, играя смысловыми планами речи, автор намекает на какое-то связанное с князем зло и дает понять, что предпочитает о нем умолчать. Это место обнаруживает его знакомство с «Диоптрой» Филиппа Пустынника (и тот же ведущий к «Диоптре» прием оказывается использован в поэтическом сопровождении Духовной грамоты митрополита Киприана). Были отмечены также стилистические параллели между надписанными произведениями Е. П. и московской летописью (характеристика Дионисия Суздальского, Повесть о Митяе-Михаиле) и указан случай специфического для Е. П. использования слова «посетитель» в грамоте митрополита Фотия. В итоге оказалось возможным (Г. М. Прохоров), что Е. П. был при митрополите Киприане причастен к ведению московского летописания и выполнял литературные заказы для общерусского свода; в частности, написал «Слово о житьи и о преставлении великого князя» (древнейший вид текста сохранился в списке XV в. в ГПБ, F.IV.603); а при митрополите Фотии выполнял роль писателя-секретаря.
Умер Е. П. не позже 1422 г., времени открытия мощей Сергия Радонежского (об этом он еще не знает).
Н. Ф. Дробленкова, Г. М. Прохоров
(Источник - Институт русской литературы (Пушкинский Дом) РАН; http://www.pushkinskijdom.ru/Default.aspx?tabid=3853 )

***


ЕПИФАНИЙ ПРЕМУДРЫЙ, монах (к. XIV — н. XV вв.), духовный писатель и мыслитель, автор житий и посланий, раскрывающих мировоззрение Древней Руси.
О его жизни можно узнать только из его сочинений. Получил образование, вероятно, в ростовском монастыре Григория Богослова. После 1370 совершал паломничество в Святую землю. После 1380 был иноком Троице-Сергиева монастыря. Видимо, в 90-х XIV в. переселился в Москву.
Его перу принадлежат «Слово о житии и учении Стефана Пермского». Похвальное слово и житие Сергия Радонежского, Послание «иеромонаха Епифания к некоему другу своему Кириллу», в котором дана высокая оценка деятельности художника Феофана Грека, хорошо знавшего Епифания. По мнению некоторых исследователей, Епифаний был автором «Слова о житии и преставлении великого князя Дмитрия».
За работу над «Словом о житии и учении Стефана Пермского» взялся «желанием одержим… и любовью подвигаем», и это подтверждает очень живая и богатая тональность произведения и авторская щедрость на разные, казалось бы, необязательные экскурсы (напр., о месяце марте, об алфавитах, о развитии греческой азбуки). Местами в его тексте сквозит ирония (над собой, над церковными карьеристами, над волхвом Памом). В свою речь и в речь своих персонажей, в т. ч. язычников, Епифаний обильно включает библейские выражения. Иногда в тексте Епифания встречаются как бы пословицы («Видение бо есть вернейши слышания, «акы на воду сеяв»). Во вкусе Епифания игра словами вроде «епископ “посетитель” наречется, — и посетителя посетила смерть». Он очень внимателен к оттенкам и смысловой, и звуковой стороны слова и иногда, как бы остановленный вдруг каким-то словом или вспыхнувшим чувством, пускается в искусные вариации на тему этого слова и не может остановиться. Используя прием созвучия окончаний, откровенно ритмизуя при этом текст, Епифаний создает в своем повествовании периоды, приближающиеся, на современный взгляд, к стихотворным. Эти панегирические медитации находятся обычно в тех местах, где речь идет о чем-то, возбуждающем у автора невыразимое обычными словесными средствами чувство вечного. Подобные периоды бывают перенасыщены метафорами, эпитетами, сравнениями, выстраивающимися в длинные цепи.
Яркое литературное произведение, «Слово» о Стефане Пермском является также ценнейшим историческим источником. Наряду со сведениями о личности Стефана Пермского оно содержит важные материалы этнографического, историко-культурного и исторического характера о тогдашней Перми, о ее взаимоотношениях с Москвой, о политическом кругозоре и эсхатологических представлениях самого автора и его окружения. Примечательно «Слово» и отсутствием в его содержании каких бы то ни было чудес. Главное, на чем сосредоточено внимание Епифания, — это учеба Стефана, его умственные качества и его труды по созданию пермской азбуки и пермской церкви.
Живя в Москве, Епифаний был знаком с Феофаном Греком, любил беседовать с ним, и тот, как он пишет, «Великую к своей худости любовь имяше». В 1408, во время нашествия Едигея, Епифаний со своими книгами бежал в Тверь. Приютивший его там архим. Кирилл, спустя 6 лет, вспомнил и спросил его письмом о виденных им в Евангелии миниатюрах, и в ответ на это в 1415 Епифаний написал ему Письмо, из которого единственно и известно о личности и деятельности Феофана Грека. Из этого письма мы знаем и то, что его автор тоже был «изографом», художником, по крайней мере, книжным графиком.
В 1415 Епифаний уже не жил в Москве. Скорее всего, он вернулся в Троице-Сергиев монастырь, т. к. в 1418 закончил требовавшую его присутствия там работу над житием основателя обители Сергия Радонежского.
«Житие Сергия Радонежского» еще больше по объему, чем «Слово» о Стефане Пермском. Как и «Слово» о Стефане, повествование о Сергии состоит из множества главок с собственными заголовками, напр.: «Начало житию Сергиеву» (здесь речь идет о его рождении), «Яко от Бога дасться ему книжный разум, а не от человек» (тут говорится о чудесном обретении отроком Варфоломеем — это светское имя Сергия — способности «грамоте умети»), «О начале игуменства святаго», «О составлении общего житиа», «О победе еже на Мамаа и о монастыре, иже на Дубенке», «О посещении Богоматере к святому», «О преставлении святого».
По своей стилистике и тональности оно ровное и спокойное. Здесь нет экскурсов «в сторону», меньше иронии; почти нет ритмизованных периодов с созвучными окончаниями, гораздо меньше игры со словами и цепочек синонимов, нет «плачей», есть к конце лишь «Молитва». Однако же у «Жития» и «Слова» много и общего. Совпадает ряд цитат из Писания, выражений, образов. Сходно критическое отношение к действиям московской администрации на присоединяемых землях.
Г. П., П. П.
(Источник – Институт Русской Цивилизации; http://www.rusinst.ru/articletext.asp?rzd=1&id=413 )

***
Прикрепления: 8881879.jpg(19.2 Kb) · 3137569.jpg(24.3 Kb)


Редактор журнала "Азов литературный"
 
Nikolay Дата: Воскресенье, 25 Сен 2011, 18:35 | Сообщение # 2
Долгожитель форума
Группа: Заблокированные
Сообщений: 8927
Награды: 168
Репутация: 248
О Епифании Премудром

Книжник Епифаний Премудрый более всего известен житийной литературой – описанием жизни и чудес, совершенных преподобными Сергием Радонежским и Стефаном Пермским, крестившим народ коми и создавшим для них азбуку. Казалось бы, что особенного в житиях? Все, что знаешь о человеке, то и пишется, как бы само собой, без авторства. Сейчас такую литературу назвали бы «нон фикшн» или, чтобы сказать по-русски, – документальной прозой. Подобное мнение – результат неумеренного увлечения беллетристикой. Ведь то, что и как, мы знаем, скажем, о Сергии и Стефании – не наше знание, не наши образы, они переданы нам Епифанием и усвоены нами как собственные мысли. Это происходит столь естественно, что мы ничего и не замечаем, будто документальная проза, к которой мы в данном случае отнесли и житийную литературу, пишется сама собой, будто и автора и у нее никакого нет.
Епифания часто называют мастером плетения словес. А что это такое? Может, самым ярким примером мог бы служить язык произведений Гоголя с многочисленными отступлениями, повторами, восклицаниями, которые, казалось бы, никакого отношения к развитию сюжета не имеют, но именно они-то и создают ту неповторимую атмосферу, за которую мы их больше всего ценим и любим. Уберите «плетение словес» и перед вами окажется како угодно, но только не художественный текст, скорее уж сообщение о том, например, что, поссо­рились Иван Иванович с Иваном Никифоровичем и кто, как, кого при этом обозвал. Можете принять эту информацию к сведению и навсегда забыть о каких-то там старичках провинциалах, которых вы не успели толком узнать и проникнуться к ним симпатией.

В то время, когда выражение «так, короче» стало главным тре­бованием к любому сообщению, «плетение словес» означает много­словие или даже пустословие, за которым будто бы намеренно хотят скрыть содержание. Проще говоря, сейчас под плетением словес все чаще понимают пустословие, болтовню.
Признаться, бывает и так, но нужно понять, что письменная речь, особенно художественного произведения, и речь устная не одно и то же: пишем и говорим мы не одинаково. Ну, а если нужно рас­сказать о чем-то сверхъестественном, что выходит за рамки привыч­ного, то для такого рассказа просто необходим особый язык, особые стилистические обороты. Епифаний, не от неумения, а сознательно, чтобы сделать читателя соучастником своего восхищения, в Житии Стефана Пермского, писал об этом словесном приеме: «последуя словесем похвалений твоих, слово плетущи и слово плодящи, и словом почтити мнящи, и от словес похваление собирая и приобретая и прилетая паки глаголя: что еще тя нареку?»

Интересно, что плетение слов, возвышенность, даже выспренность, интонаций Епифаний использует в Житии Стефана, где не описывает чудес. Почему? Надо полагать, что простую жизнь и деяния преподобного нужно было подать не как обыденные явления, а как возвышенные, святые, для чего и использован особый языковой при­ем. В то же время в Житии Сергия Радонежского, где чудес предостаточно, Епифаний пишет просто и ясно: сами факты столь необыч­ны, столь отличны от повседневности, что о них следует писать про­сто и внятно. Он пишет и о причинах, побудивших его к этому труду: «Удивляюсь я тому, сколько лет минуло, а житие Сергия не написано. И охватила меня великая печаль, что с тех пор, как умер такой святой старец, чудесный и предобрый, уже двадцать шесть лет прошло, и никто не дерзнул написать о нем,— ни далекие ему люди, ни близкие, ни великие люди, ни простые: известные не хотели писать, а простые не смели. Через один или два года после смерти старца я, окаянный и дерзкий, дерзнул сделать это». Насчет «окаянного» это обычное монашеское самоунижение. Хвалить себя – грех. Если дело твое достойное хвалы, люди о том скажут. Ну, и действительно, на фоне двух великих святых – Сергия и Стефана, их биограф, вернее агриограф, выглядел довольно скромно.
Об использовании особых приемов для изображения святых объектов не в литературном тексте, а в живописи, Епифаний рассказывает в письме к своему другу Кириллу Тверскому.

Здесь нужно сделать небольшое отступление, чтобы рассказать о жизни Епифания. Родом он был ростовчанин, там же и принял постриг, книжному делу учился в монастыре Иоанна Богослова, который часто называли Затвором. Там и познакомился и подружился со Стефаном Пермским.
Из «Похвального слова Сергию Радонежскому» мы много узна­ем и об авторе, который побывал во многих странах: на святой горе Афон в Греции, в Константинополе, в Иерусалиме и, возможно, в дру­гих восточных странах. По возвращении на Родину начал переписывать книги сначала в Новгороде Великом, потом в Нижнем, затем надолго осел в Москве, где подружился со знаменитым иконописцем Феофаном Греком, расписывавшим вместе с Семеном Черным храм Рождества Богородицы в Кремле, возведенный в 1394 году. Позже, в 1408 году, Премудрый вместе со своими книгами, спасаясь от на­шествия Едигея, уезжает в Тверь, где и знакомится с архимандритом Кириллом.

Надо полагать, что из Твери Епифаний, если и вернулся в Моск­ву, то ненадолго, а отправился в Троице-Сергиев монастырь, где тру­дился над Житием Сергия, расспрашивая престарелых монахов, кото­рые еще помнили прежнего настоятеля. В это время он получил письмо из Твери, в котором давний друг интересовался книжными миниа­тюрами с изображением константинопольского храма святой Софии. Епифаний, возвращаясь памятью к прошлому, обстоятельно ответил. Поначалу он поведал, что автором миниатюр был известный художник Феофан Грек: «Когда я был в Москве, жил там и преславный мудрец, философ зело искусный, Феофан Грек, книги изограф опытный и среди иконописцев отменный живописец, который собственною рукой расписал более сорока различных церквей каменных в разных го­родах: в Константинополе, и в Халкидоне, и в Галате, и в Кафе, и в Великом Новгороде, и в Нижнем».

Книжника поразила манера работы художника: «Когда он все это рисовал или писал, никто не видел, чтобы он когда-либо смотрел на образцы, как делают это некоторые наши иконописцы, которые от непонятливости постоянно в них всматриваются, переводя взгляд оттуда — сюда, и не столько пишут красками, сколько смотрят на образцы. Он же, кажется, руками пишет изображение, а сам на ногах, в движении, беседует с приходящими, а умом обдумывает высокое и мудрое, острыми же очами разумными разумную видит доброту».

Оба ученых мужа сблизились и тогда Епифаний отважился по­просить у Феофана, чтобы тот изобразил святую Софию (если пом­ните, ее вид настолько поразил в свое время посланцев Владимира Святославича, что он остановил выбор на христианстве восточного толка и крестил Русь). И вот что ответил Феофан на эту просьбу. «Невозможно,— молвил он,— ни тебе того получить, ни мне написать, но, впрочем, по твоему настоянию, я малую часть ее напишу тебе, и это не часть, а сотая доля, от множества малость; но и по этому малому изображению, нами написанному, остальное ты предста­вишь и уразумеешь».

Получив эту миниатюру работы Феофана Грека Епифаний заказал сделать с нее несколько копий и вставил их, как иллюстрацию, в евангелия, которые переписывал. Эта картинка была лишь бликом, отражением сияние святости храма. Равно как и жития, написанные Епифанием, лишь в малой части отразили скромность и величие Сергия и Стефана Пермского, которым он сплел славу. Но и в малом видится безмерное. Епифаний понимал это и получил прозвание Премудрого. Ну, а само его имя в переводе с греческого означает – озаренный, прозревший.
(Источник - http://blog.imhonet.ru/author/feren52/post/2892041/ )
***


Редактор журнала "Азов литературный"
 
Литературный форум » Я памятник себе воздвиг нерукотворный » Древняя русская литература (до XVII века) » Епифаний Премудрый - монах, агиограф, духовный писатель (Один из первых русских православных писателей)
  • Страница 1 из 1
  • 1
Поиск: