[ Новые сообщения · Участники · Правила форума · Поиск · RSS ]
  • Страница 1 из 1
  • 1
Литературный форум » Я памятник себе воздвиг нерукотворный » Социалистический реализм (ХХв) » Маркуша А. М. - российский писатель и летчик (20 июня 2011 года-90 лет со дня рождения)
Маркуша А. М. - российский писатель и летчик
Дик Николай Францевич (Nikolay)Дата: Суббота, 02.04.2011, 16:27 | Сообщение # 1
Долгожитель форума
Группа: Заблокированные
Сообщений: 8927
Награды:
168
Репутация: 248
Статус:

MAGE1$

МАРКУША АНАТОЛИЙ МАРКОВИЧ
(Арнольд Маркович Лурье)
(20 июня 1921 — 30 августа 2005)

- известный советский писатель (более известен как детский писатель), публицист, лётчик-истребитель, участник Великой Отечественной войны.

Родился 20.06.1921году в г.Днепропетровск. Отец - бухгалтер. Мать - домохозяйка. В 1924 году семья переехала в Москву. До войны работал в газете «Вечерняя Москва». В 1941 году был призван в армию, окончил Борисоглебскую школу истребителей, стал лётчиком. В 1950 году в подмосковном Жуковском прошёл курсы лётчиков-испытателей Минавиапрома. За годы армейской службы освоил 50 типов самолётов. Демобилизовался в 1954 году. В 1955-58 годах входил в редколлегию журнала «Знамя». Первую книгу рассказов «Ученик орла» выпустил в 1957 году.

Анатолий Маркович, строго говоря, писатель детский. Автор 106 книг общим тиражом более 15000000 экз. Книги о летчиках и для детей переведены на 18 языков мира.
***

Книги Анатолия Марковича MAPКУШИ...

Он написал их много, сто пять. Их много издавали, общий тираж за всю его жизнь — больше 15 000 000 (пятнадцати миллионов!)

Но о чём говорят эти цифры?

В наше смутное время безумного смешения понятий, размывания ценностей, засилья многомиллионных тиражей-однодневок — такие цифры, наверное, не говорят ни о чём... ...Хотя, пожалуй, если бы можно было оценить количественно конечный результат творчества Анатолия Map куши = количество лётчиков, обретших крылья непосредственно благодаря его книгам! — то ЭТА величина сказала бы о многом. К сожалению, ЭТО никем не подсчитано... Но могу убеждённо утверждать:

= по количеству лётчиков, обретших крылья непосредственно благодаря творчеству Анатолия Маркуши — с Великим Лётчиком-Литератором за всю историю человеческого летания не сможет сравниться ни один авиационный Главком! Личность Анатолия Марковича МАРКУШИ... В его собственном изложении — проста, понятна, немного сумбурна, всегда по-мальчишески увлеченна... С точки зрения современных представлений — непостижима и противоречива, как и вся ТА его эпоха!

...Боевой лётчик-истребитель, поступивший после Отечественной войны в Школу лётчиков-испытателей. Получивший квалификацию испытателя и... не получивший от «органов» разрешения работать по этой специальности. Уволенный без пенсии из армии и проработавший несколько лет в гараже автослесарем. «Случайно» написавший свои первые литературные труды как шутливые детские рассказы, подписав их в качестве псевдонима своей детской кличкой («Маркуша» — означало сын своего папы Марка...) и случайно издавший их впервые именно в детском издательстве... Вдохновлявший нас — мальчишек последующих поколений книжкой «Вам — взлёт!» — на неизлечимую страсть к летанию, ...нас — курсантов лётного училища замусоленным от ночных чтений до дыр романом «Нет!» — на стремление к лётно-испытательной работе, на верность профессии... до конца!

У профессиональных лётчиков под запретом использование слова “последний”. Этим словом они могут пользоваться только в единственном случае — когда речь идёт о том, что уже точно НИКОГДА не повторится... о том, откуда уже точно НЕТ возврата!

И вот — его 106-я книга. Она состоит из 2-х (двух) его произведений:
1) “По дороге к небу”
2) “ПОСЛЕДНИЙ парад”
...Эти рукописи я получил летом 2005 года из его собственных рук. Он сам тогда так и сказал мне: “Это — моя последняя книга!”
Воля Мастера — свята!
Его последнюю книгу Вы держите в руках, и, быть может, даже прочтёте...
...и наверняка кто-то ещё окрылит свою судьбу Высокой мечтой!

Александр ГАРНАЕВ
Герой Российской Федерации
Заслуженный лётчик-испытатель РФ

***

Александр Панфилов
Зачем мальчишкам тренировать руки?
Разговор с Анатолием Маркушей и его правдивые истории из собственной жизни

Я пришел к Анатолию Маркуше в его квартиру на Маяковке (где он живет, кстати, с двухлетнего возраста – а это 1923 год!), чтобы задать свои вопросы. Анатолий Маркович отвечал, но понемногу наш разговор вырвался на волю из тисков означенной темы. Тема («особенности воспитания мальчиков») определялась тем, что А.Маркуша написал немало книг для детей, причем часть из них адресована именно мальчишкам. Но хорошо, что тема раздвинулась, что она обросла какими-то как бы посторонними рассказами и призвуками. На самом деле, они не посторонние. Для внимательного читателя они проиллюстрируют живыми сценками высказанные писателем, скажем так, теоретические положения. И это тоже очень хорошо. Бог знает, что этому способствовало. Быть может, то, что в квартире писателя такие высокие потолки. А может быть, гроза, разразившаяся за окнами. Но, скорее всего, интереснейшая судьба этого человека, которому никак не дашь его лет. Он очень молодо выглядит. Есть, правда, проблемы со слухом. Но это вовсе не связано с возрастом. Сорок лет назад один из полетов летчика-испытателя Маркуши чуть не закончился трагедией. Ему пришлось падать в бессознательном состоянии с высоты десять километров, и лишь в полукилометре от земли удалось, придя в сознание, спасти самолет. И спастись самому. Этот страшный полет отразился на слухе.

Вот, не заметив, я уже начал рассказывать о судьбе этого человека. В годы Великой Отечественной войны он был летчиком-истребителем. После войны попал в первый выпуск школы летчиков-испытателей. Летал практически на всех тогдашних типах самолетов. А потом стал писателем, попрощавшись с авиацией. Хотя последнее не совсем верно. В сущности, А.Маркуша никогда с ней не расставался. О небе он написал несколько книг, которые определили судьбу многих мальчишек. Всего же им написано более 70 детских и взрослых книг, изданных общим тиражом около 15 млн экземпляров. Новые книги пишутся и сейчас.

Когда писатель начинает первую страницу словами «Добрый день, мой друг!», это настраивает на определенный лад. Это знак доверия. Причем доверия взаимного. «Мы встречаемся, – продолжает он, – чтобы научиться чему-то новому». А это уже о том, что привычная воспитательная иерархия (воспитатель – вверху, воспитуемый – внизу) разрушена, и начинается «общее дело».

Анатолий Маркуша может зайти к знакомым и, обнаружив заплаканного Валерика, сломавшего дорогую машину и получившего за это от папы по полной программе, сказать: «Тащи-ка, Валера, сюда все, что от машины осталось!» А потом долго-долго возиться с этими остатками для того, чтобы автомобиль снова забегал и заморгал фарами. И чтобы Валерик снова засветил своими детскими глазами.

Анатолий Маркуша может собрать ребят и водить их компанией по разным интересным людям, знакомя с представителями различных профессий. И не просто представителями, а мастерами своего дела. И это, вообще говоря, для Маркуши концептуально.

Но пора дать ему самому слово.

– Так должно все-таки отличаться воспитание мальчиков от воспитания девочек или нет? И если должно, то как?

– Несомненно, должно. Тут совершенно разная суть взаимоотношений с ровесниками, со взрослыми, с миром культуры, с миром вообще. Мальчишкам, которым по природе своей положено стать мужчинами, нужны не абстрактные советы о жизни, а сама жизнь. Поэтому их следует ориентировать на практику, касающуюся абсолютно всего, – начиная от умения забить гвоздь и кончая достойным поведением в обществе. Гвоздь – это не просто образ. Я глубоко убежден: мужчина, не умеющий ничего делать собственными руками, – это неполноценный мужчина. Но не стоит при этом делить работу на мужскую и женскую. Считается, что мужику как бы неприлично готовить еду. А почему, собственно говоря?

– Не старомоден ли такой взгляд на воспитание, Анатолий Маркович? Когда в моде профессионалы. Когда почти общепринято, что наиболее успешны сегодня не те мужчины, у кого все в порядке с руками, а те, у кого все в порядке с головой…

– А я и не утверждаю, что руки мальчишкам нужно тренировать лишь для того, чтобы потом ими зарабатывать деньги. Это важно для личного становления. Это строит человека. Когда у академика, простите за грубый пример, начинает течь бачок в туалете, а тот смотрит на него, как на НЛО, и ждет не дождется сантехника дядю Васю, – это, на мой взгляд, стыдно. А потом, привычка к работе руками, знакомство с мастеровитыми людьми позволяет мальчишке лучше узнать подлинную, непридуманную жизнь. А это уже существенно – и в смысле «успешности» человека тоже. Одно из сильнейших потрясений моего детства случилось, когда я впервые попал на пароход, и мне показали машинное отделение. До этого все, что касалось парохода, представлялось какой-то фантастикой, а тут я увидел нормальных, потных, замученных людей, которые делали вполне понятную будничную работу…

Однажды я поставил в автосервис машину на ремонт. Когда приехал ее забирать, меня заверили, что все сделали на высшем уровне. Я решил проверить. Посмотрел.

– Иди сюда, – говорю автослесарю. – Ты в диффере масло менял?

– А как же! – без тени смущения отвечает он.

– Как же ты его менял, а вокруг все сухо? Если ты придумал, как сменить здесь масло, чтобы оно чуть-чуть не подтекло, то патентуй изобретение и получай деньги…

Он потупил глаза. Чуть позже состоялся забавнейший разговор с завгаром. «Ребята сказали, – сообщил он мне, – что Вашу машину ремонтировать больше не будут. Этот понимает, сказали они…»

– В советские времена была мода приглашать к школьникам героев труда. Прекрасно помню – это было жалкое зрелище…

– А не нужно было их тащить в непривычную для них обстановку, где им приходилось говорить по чужим бумажкам. Нужно было вести детей к ним, показывать их в деле… Это был бы совсем другой опыт.

– То есть бросать детей в самую гущу жизни? Вот только эта гуща нынче находится, по преимуществу, не на производстве, а, скорее, где-нибудь в банке, в посреднической фирме, в агентстве недвижимости…

– Но воспитывать мальчишку все равно нужно от рук – в смысле практических навыков. И от головы, конечно, – с точки зрения сообразительности. Хотя я совсем не уверен в том, что всех детей следует заталкивать в вузы. Достойным мастером можно быть где угодно. Задачу можно и обобщить: она заключается в том, чтобы не ограждать ребенка непреодолимым забором от жизненных проблем. Например, денежных. Вы знаете, когда я на встречах с подростками рассказываю о том, что мой отец, когда мне стукнуло шестнадцать, отказал мне в дальнейшей помощи, – они смеются. Во многих семьях считается моветоном говорить об этом. И это грубейшая ошибка. Нужно-то поступать ровно наоборот – давать детям зарабатывать в меру их сил,
а их успехи или неуспехи на этом поприще спокойно обсуждать…

После окончания школы (это был недоброй памяти 1937 год) я подал документы в Военно-воздушную академию. Аэроклуб – за плечами, впереди – академическое образование, а потом… Ну, какая-нибудь знаменитая должность. Что-нибудь вроде заместителя Чкалова, не меньше. На вступительных экзаменах в Академию я погорел тотально. Что было делать? Мой отец даже обрадовался: «Ну что такое летчик? – сказал он. – Воздушный извозчик, и только! Давай-ка не валяй дурака и поступай в медицинский». Я в ответ возмущенно замахал руками. Тогда он – тихо, спокойно, без скандала – предупредил меня: «Хорошо. Я согласен кормить тебя еще полмесяца. А дальше как знаешь…» Нет, отец не жадничал. Он руководил финансовым управлением у Кагановича в Наркомате угольной промышленности. Его предупреждение было воспитательной акцией.

Куда идти? На завод? Но там спросят – а что ты умеешь? В общем, пошел я в райком комсомола. Там посмотрели мои документы и хлопнули по плечу: «Замечательно! Ты парень толковый. Пойдешь укреплять советскую печать». – «Как это?» – «А в ЦК комсомола тебе объяснят – как». В ЦК действительно объяснили. Сказали, что в советских газетах окопалось немало врагов народа,
и после их выявления появилась масса журналистских вакансий. «Будешь работать в газете». Так я оказался «практикантом репортера» в «Вечерней Москве», и 15 сентября 1937 года в печати появилось мое первое литературное произведение. Оно называлось – «Цены на арбузы снижены».

С тех пор я стал самостоятельным человеком, и отцу кормить меня действительно больше не пришлось.

– А не торопим ли мы ребят во взрослость?..

– Нет. Я о другом говорю – воспитывать самостоятельность. Ориентировать на вполне определенное место в жизни. Вот воспитательный прием, с удовольствием эксплуатируемый мамами: «Ах, вот ты как! Сегодня же все расскажу отцу!» А принцип должен быть обратным: не пугать бедного мальчишку отцом, а всячески формировать в нем ощущение преемничества по отношению к отцу.

– Так тут самому отцу неплохо было бы первую скрипку играть. И направлять даже не словами, а примером собственной жизни…

– Пример примером, а доверие доверием. И доверие это на ровном месте не вырастет, оно бывает только ответным. Как важно для ребенка понять – со мной считаются, мне доверяют, моего совета спрашивают! Тут дело в атмосфере советничества. Уходите куда-то, скажите сыну: «Мы с мамой уходим сегодня в гости – пока нас нет, свари, пожалуйста, суп». Неужели пятнадцатилетнему парню трудно придумать какую-то съестную комбинацию, потом овощи почистить, а потом бросить их в кипящий бульон? Да проще простого. Но если ему привычно не доверяют, он этого никогда не сделает. При этом нельзя забывать о том, что детей нужно поощрять. Странно – их почему-то принято ругать. Но поощрение в тысячу раз действеннее любых, пусть самых мотивированных, наказаний.

…Общение с двигателем внутреннего сгорания началось в моей жизни еще до того, как я пошел на школьную каторгу. Было лето, и мы жили на даче в местечке Кратово. По соседству за высоким глухим забором располагались владения какого-то деятеля НКВД. Самого привозили в Кратово на роскошном автомобиле, как я позже узнал, то был «Бьюик». В тот памятный день с машиной что-то случилось, и седой, невозможно импозантный шофер, тихо ругаясь, колдовал над мотором, а я терся поблизости. Машины притягивали меня с рождения... До смерти хотелось задать кучу вопросов шоферу, но я робел. И тут случилось невероятное. Седой водитель сам обратился ко мне:

– Молодой человек, – сказал он, – не согласишься помочь?

– А чего надо помогать? – дурея от счастья, поинтересовался я.

– Помпа полетела… надо будет лечь на крыло, – и он погладил черное, блестящее как рояль крыло «Бьюика», – и подливать бензин из бутылочки… Куда подливать, я покажу. А чтобы ты не слетел с крыла, я пристегну тебя ремнем к машине и поеду совсем тихо…

– Куда поедете?

– В гараж, куда же еще, в Москву…

Теперь я удивляюсь, как мама отважилась меня отпустить в этот откровенно авантюрный рейс с совершенно незнакомым человеком? Хотя... хотя она, моя лучшая изо всех мам мама без колебаний благословила меня в летчики-испытатели.

– У Вас же даже книга на эту тему написана?

– Да. «Книга для сыновей и пап». Это откровенные советы, без дураков, – для параллельного чтения. Они даже цветом отделены: вот это – папе, а это – сыну. В этой книге я впервые в мире в свободной печати рассказал, как устроен космический инструмент. Сколько же сил я положил, чтобы пробить это…

– Что, секретные сведения?

– Совершенно секретные! Мне все время говорили: «Ты представляешь, на какие инстанции нужно выходить за разрешением?» А я отвечал: «Ну, так и нужно выходить. Не полные же идиоты там сидят!» И оказался прав.

– Коль уж мы заговорили о книгах… Анатолий Маркович, что читать мальчишке, чтобы вырасти в достойного гражданина, работника, главу семьи?

– Вряд ли тут возможны какие-то жесткие рецепты. Но есть книги и авторы вечные. Их очень мало. В любые времена любому мальчишке нужно читать, например, Джека Лондона. У меня есть любимейший писатель, которого принято считать взрослым…

– Нередки случаи, когда писатели и их книги с течением времени из разряда взрослых переходят в разряд детских. Свифт, Дефо. Из наших – Пушкин, его сказки. В этом ничего плохого нет.

– Наверное. Может быть, такое случится и с Хемингуэем – именно его я имел в виду. А любимый – вот почему. По-моему, настоящий писатель обязан быть в своих книгах таким же, каков он есть в жизни. Иначе появляется поза, игра, сочинительство. Это для меня невыносимо. Когда-то мне приходилось встречать довольно уважаемых писателей в непотребном виде – в том же Доме литераторов. И как я после этого мог относиться к их «правильным» книгам?

Уйдя из авиации, я некоторое время был безработным. Однажды встретил приятеля, который работал главным инженером гаража. Попросился к нему слесарем. Приятель свел меня с начальником гаража. Начальник долго меня выспрашивал насчет прошлого, потом сказал:

– В авиации я не слишком понимаю. А в переводе на общеармейский статус, какова примерно была твоя категория?

– Ну, что-то вроде комбата.

– Отлично, – обрадовался начальник. – Начальником колонны пойдешь ко мне?

– Нет, – отвечаю.

– Почему?

– Воровать не умею.

Он подумал немного, и вдруг совершенно спокойно заявляет:

– Это дело поправимое. Научим.

Я не соглашался – мол, неспособный я к этому совершенно. Он тогда принялся пугать меня тем, что работа у слесарей очень грязная. Но я ответил, что с мылом вроде бы дефицита нет. И он сдался. Так я сменил профессию. Был летчиком-испытателем, стал автослесарем.

– И все-таки. Хемингуэя пока детским писателем не назовешь, хотя лет в пятнадцать его, видимо, вполне можно читать. С сочувствием. С взволнованным откликом в душе. Но был в нашей литературе отдел, называвшийся «литературой для детей и юношества». Эта литература была совершенно бесполой?

– Она не была бесполой, но она была предельно идеологизированной. Это ее и губило, делало неискренней. Неискренность противопоказана литературе. Особенно остро это чувствуют дети. Вот показательный пример – Валентин Катаев. Это был очень талантливый писатель, но его циничное отношение к жизни так или иначе давало о себе знать в его литературе для детей… Я не намерен, впрочем, критиковать все подряд. К Кассилю, к слову, я отношусь с огромным уважением. Вряд ли его можно назвать моим учителем, но некоторые практические советы, высказанные им в ту пору, когда я начинал свой путь в литературе, необыкновенно мне пригодились и пошли на пользу…

– Но можно ли как-то разбросать их книги по «половому признаку»?

– Не знаю. Я не слишком задумывался об этом. Я ориентировался всегда на себя, писал о том, что было мне интересно. Главная, быть может, моя заслуга перед литературой – это то, что я не вру. Какие-то элементы художественной фантазии вы в моих писаниях найдете, но голого вранья – нет, никогда. Это честный разговор. С этим, видимо, связана и моя склонность писать от первого лица, то есть о себе и для себя. У моих книжек оказывалось огромное количество читателей. И именно мальчишек.

А вот как я стал литератором.

Познакомился я как-то с замечательным журналистом Анатолием Аграновским, ставшим позднее моим другом. Анатолий выслушал мои рассказы о жизни, о незадачливом положении, в котором я оказался, попрощавшись с авиацией, и сказал:

– В общем-то, могу тебе кое-что предложить. Но тут уж – или пан, или пропал.

– Давай, – говорю. – Пропасть я уже почти пропал. Попробую прыгнуть в паны.

– Ну хорошо. Вот в чем дело. Нужно договориться с Лавочкиным и сделать за него негритянскую статью. И такую, чтобы все охнули. Критиковать Лавочкин никого не будет, не такой он человек. Но он должен дать долгосрочный прогноз. Готовится постановление ЦК партии об авиации, и этот прогноз попал бы в самую точку.

Деваться некуда, дозвонился я до Семена Алексеевича Лавочкина и, объяснив ситуацию, попросил о встрече. Тот выслушал меня и ответил со вздохом: «Вообще-то, – сказал, – я терпеть не могу заниматься общественными делами. Но по Вашему голосу чувствую, что это для Вас вопрос жизни и смерти. Приходите».

А когда статья вышла в «Литгазете», на совещании главных редакторов тогдашний ответственный за идеологию товарищ разразился речью, смысл которой заключался в том, что нашлось одно-единственное издание в стране, напечатавшее вразумительную статью ведущего авиаконструктора. Речь шла о моей статье.

После этого посыпались предложения со всех сторон, и я стал штатным сотрудником журнала «Знамя».

И Анатолий Маркович заразительно смеется. Он и вообще часто смеется. Веселые люди – хорошие люди. Им хочется верить. Да, с какими-то мыслями А.Маркуши, касающимися воспитания мальчишек, наверное, можно поспорить. Договорить. Уточнить. Но я не буду этого делать за читателя. Так и расстанемся – улыбающийся Анатолий Маркович стоит на пороге, вскинув на прощание руку, приглашает заходить в гости. Ну да, для этого. Чтобы договорить. Уточнить. Чтобы томительное многоточие наконец-то стало безусловной точкой. Другой вопрос – возможно ли такое? Возможно ли, уважаемый читатель?
(По материалам сайта - http://lib.1september.ru/2004/12/11.htm)
***

Прикрепления: 9376511.jpg(269.7 Kb) · 4764249.jpg(56.6 Kb) · 1239002.jpg(54.7 Kb)


Редактор журнала "Азов литературный"

Сообщение отредактировал Nikolay - Суббота, 02.04.2011, 16:28
 
Дик Николай Францевич (Nikolay)Дата: Суббота, 02.04.2011, 16:31 | Сообщение # 2
Долгожитель форума
Группа: Заблокированные
Сообщений: 8927
Награды:
168
Репутация: 248
Статус:

МАРКУША Анатолий Маркович
(н.ф. ЛУРЬЕ Арнольд Маркович, 1921 - 30.08.2005)

"Он был летчиком — прошел всю войну, стал писателем — на его книгах воспитывалось не одно поколение мальчишек. В его прихожей висит кожаный шлем. А в комнате — пестрый ковер из книжных обложек.

Как сформировали его характер эти две профессии — летчика и писателя, и как он наполнил ими свою жизнь — об этом я собиралась поговорить с Анатолием Марковичем.

Но теперь приходится сделать добавление.

В конце августа этого года Маркуши не стало. И я оказалась тем журналистом, который взял у него последнее интервью.

С Анатолием Марковичем мы были знакомы много лет, я годилась ему по возрасту во внучки, поэтому он обращался ко мне на «ты». Это было приятно, значит, доверял…

Общение с ним всегда заражало оптимизмом, а еще — заставляло размышлять о жизни. И всегда я восхищенно думала об Анатолии Марковиче, что он — настоящий мужчина. Умный, добрый, веселый. И надежный. Тот, кто умеет принимать и выполнять собственные решения… "

— Анатолий Маркович, каким вы вступили в войну?

— 22 июня 1941 года я был на грани двадцатилетия. В это время учился в летной школе в Борисоглебске, которая потом стала школой имени Чкалова. Мечта была одна — стать истребителем. По юношескому романтизму мне тогда казалось, что истребитель — это о-го-го! Правда, мне говорили: «А как же Чкалов? Он ведь слетал на Северный полюс, а это работа не истребительская». Но я от своей мечты не отступал. Потом многое, конечно, изменилось в жизни…

А каким был?.. Сто семьдесят четыре с половиной сантиметра ростом, не худенький — килограммов семьдесят весил, для летчика начинающего вполне упитанный. И наглый.

— Прямо так — наглый?

— Да, именно. Однажды в аэроклуб, который я оканчивал, приехал Чкалов. Я обалдел! В зале, где он выступал, было столько народу, что пушкой не пробьешь. Но я полез к сцене. Расталкиваю народ, ввинчиваюсь в толпу, сам думаю: «Доберусь ли?». Добрался и погладил Чкалова по спине. Валерий Павлович обернулся: «Ты что меня лапаешь?». Я растерялся, но ответил: «Когда у меня дети будут, я им скажу — я Чкалова трогал!». Он рассмеялся: «Ты нахал! Но это хорошо, истребитель должен быть нахалом!». Подумал, и, видя, что я еще «сопливый», добавил: «В меру!».

Вот я старался так жить: в меру был нахалом.

— Да… После окончания летной школы я попал в часть, и мне сказали: «Иди владей И-16 под номером «07», за тобой записали». Подхожу, гляжу, стоит «ишак» как «ишак», на фюзеляже написано «07». Механик докладывает, а я таким начальственным тоном, стараюсь быть солидным, говорю: «Давай мне книжку». Тогда каждый самолет имел специальную сопроводительную книжку. На первой странице читаю: «Самолет испытан, к эксплуатации в частях Военно-воздушных сил пригоден. Чкалов». Я был потрясен! Он работал испытателем при заводе, это был такой подарок судьбы, не могу тебе передать.

— А как вы написали книгу о Чкалове?

— В части, куда я попал, узнали, что я после школы-десятилетки работал репортером в «Вечерней Москве». Меня вызвал начальник политотдела и говорит: «Есть такой приказ: все воинские части должны иметь свои истории. Тебе поручается написать историю нашей». Поскольку нахал я был умеренный, первое, что сказал: «Тогда мне в командировку нужно».

— Какая командировка?!

— В Москву.

— Зачем?!

— Встретиться с Чкаловым и с его женой.

Начальник политотдела подумал и сказал: «Пять дней!»

Я примчался в Москву, рассказываю обо всем родителям. Они меня спрашивают: «А жена Чкалова согласится с тобой разговаривать?». И тут-то до меня доходит, что я тот человек, которого она никогда не видела. Телефон мне достали, я ей позвонил, она говорит: «Вы знаете, я очень плохо себя чувствую. Посмотрела фильм о Валерии Павловиче, который только что вышел, и хоть я человек мирный, мне захотелось убить режиссера. Все неправда в этом фильме, я даже от расстройства заболела». Я говорю: «Меня убивать не надо, я же не режиссер». «Ну, ладно, — она сдалась, — приезжайте, только давайте так договоримся: вы приготовьте вопросы, чтобы у нас получился четкий разговор».

Жили Чкаловы около Курского вокзала. Встретила меня Ольга Эразмовна закутанная в платок, вижу: ей и правда не здоровится. Но, наверное, пришелся я ко двору: просидел у нее не полчаса, как мы договаривались, а часа четыре.

А когда вышла моя книжка, которая называлась «Мой бессмертный флагман», корреспондент «Известий» о ней сказал так: «Из всего, что написано о Чкалове, это самая короткая и самая лучшая книга».

Ольга Эразмовна умерла в позапрошлом году, сильно Валерия Павловича пережив. Несколько десятилетий у нас с нею были очень хорошие доверительные отношения.

— Вы воевали в Великой Отечественной. Расскажите, как попали на фронт?

— Попал я туда кружным путем. Выпускников летной школы поделили по алфавиту: тех, чьи фамилии начинались с «А» до «Л», отправили на передовую, с «М» до «Я» — на Дальний Восток. А потом уже, с Дальнего Востока я попал на Карельский фронт.

Знаешь, у меня к тебе просьба — вопросов, какие я совершал подвиги, сколько орденов получил, не задавай. Я на них не отвечаю. Не потому, что мне мало есть чем похвастаться, просто я считаю, что изображать войну по дурацкой арифметике — это принципиальная ошибка. «Он награжден тремя орденами Красного знамени». Молодец, ну и что? Ордена-то не для того вводились, чтобы по ним измерять закон. Кстати сказать, следующая моя книга после книги о Чкалове была посвящена моим товарищам, мальчикам, не вернувшимся с войны. Ведь нам всем было в районе восемнадцати — двадцати лет. Дрались, как могли, как научили, как обеспечили горючим. И погибали… Скажите, пожалуйста, разве они платили за победу меньше, чем Герои Советского Союза?

— Анатолий Маркович, на мой взгляд, у вас настоящий мужской характер. Вы принципиальны, решительны, выполняете данное слово. Кто помог вам «поставить характер на крыло»?

— Ну, ты загнула про мой характер. Даже смутила. На меня влияли несколько людей, рассказывать о каждом, что роман написать. Давай об одном хорошем человеке вспомню.

Был в моей жизни Лев Дмитриевич Кузнецов. Человек сказочный! Врач по образованию, заслуженный мастер спорта, он тренировал команду академических гребцов. Я у него школьником в команде был два года. Кузнецов научил меня относиться к себе критически. За два года, которые я как проклятый ходил на тренировки, Лев Дмитриевич меня выдрессировал, и если я в авиации уцелел, то в значительной мере благодаря ему.

— У вас есть спортивный разряд?

— Я был чемпионом России… Юношей имел шанс участвовать во всесоюзных соревнованиях. Дважды проигрывал, дважды выигрывал. Это совершенно не важно, имел разряд или не имел. Важен Кузнецов! Личность его!

— Интересно, как же Лев Дмитриевич наставлял молодых?

— Он был человеком абсолютных решений. Если предупреждал, что опоздавшего на тренировку выгонит из команды, и предупрежденный опаздывал, то его в тот же день выгоняли. В убыток Кузнецову, в убыток команде. Но Лев Дмитриевич сказал, что отчислит — все! Разговоров быть не могло, жаловаться бессмысленно. И когда я, уже повзрослевший, лет в 16–17, ему говорил: «Зачем же так терять людей?», он мне отвечал: «Я не теряю людей. Те, кто остаются в команде, в цене повышаются».

— Вы поддерживали отношения со своим наставником после войны?

— К сожалению, Кузнецова после войны я не нашел. Знал его адрес, ходил к нему на квартиру. Ну, нет и нет. Может, погиб. Не свела меня с ним судьба больше.

— Каким он был по характеру?

— Он никогда не ругался. При том, что все другие тренеры матерились, как сапожники, жуткое дело. Он даже голос-то особенно не повышал. Конечно, чтоб на реке было слышно команду, он мог крикнуть. А так — очень уравновешенный, очень спокойный.

Методы воспитания применял косвенные. Если у тебя что-то не получается, он так небрежно через плечо говорил: «Мало ты Джека Лондона читал». И шел дальше. А ты, как дурак малообразованный, думаешь: «Чего там у Джека Лондона про академическую греблю?»

Через некоторое время не выдерживаешь, спрашиваешь: «Лев Дмитриевич, а что у Лондона есть про греблю?». «Да нет ничего». «Так зачем же вы мне про него сказали?». «А у Лондона есть про ЧЕЛОВЕКА! Про личность, от первой до последней страницы!».

— Анатолий Маркович, вы после войны стали писателем. Как это произошло?

— Когда война окончилась, я еще работал на реактивных. Все шло благополучно, пока со мной не случилось одно происшествие. На высоте семь тысяч метров лопнул герметизационный шланг: при его помощи герметизируется кабина. По мозгам ка-ак ударило! Я ничего и не помнил, с такой высоты валился. Спасла реакция: увидел, что земля-то наверху, и руки сделали свое дело, вывернул машину, хотя ничего не соображал в тот момент. В конце концов зашел на посадку, сел, заруливаю, вроде все нормально. И вдруг вижу такую картину: механик разговаривает, даже кричит мне, а я его не слышу! Я до смерти испугался, что оглох навсегда!

Меня отправили в госпиталь, лечили там месяц с лишним. Слух восстановили, хоть и не полностью. Летать не рекомендовали. Что делать дальше? Пошел в редакцию «Вечерней Москвы», где работал до войны. За это время главный редактор сменился, я пришел к незнакомому, представился. Он — мне: «Согласно постановлению такому-то я вас обязан взять на работу, но у меня нет ни одного вакантного места. Мы поступим так: вы даете мне неделю, я за эту неделю кого-то выгоню, а вас возьму на его место. По рукам?»

— И вы согласились?!

— А как ты думаешь?

— Думаю — нет.

— Он меня спрашивает: «По рукам?». Я говорю на полном русском жаргоне: «Ах, мать твою! И ты еще газету делаешь?». Я, конечно, не пошел в «Вечерку», хотя, наверное, были у того главного редактора кандидаты на изгнание. Дернулся туда, дернулся сюда, все брешут, никто меня на работу не берет. И тут мой приятель Толя Аграновский говорит: «Слушай, сейчас в «Литературной газете» нужна негритянская статья». «Какая такая негритянская?» — спрашиваю обалдело. «Ты напишешь, а подпись поставят другую. Известного человека». Короче, написал я негритянскую статью за Лавочкина. А через некоторое время позвонил ныне покойный редактор «Литературки» и говорит: «Вы Маркуша? Мне понравилось, как вы пишите, приглашаю на работу». Но меня уже Кожевников взял к себе, в «Знамя».

— А как же вы «разрулили» ситуацию с «Литературкой»?

— Постольку она продолжала тянуть к себе, я предупредил Кожевникова, как свое начальство, и перешел в «Литературку» только через год. За это время написал много рассказов для души, что-то напечатал. Мне многие говорили: пора бросать журналистику, занимайся только литературой. А я думал тогда, как прокормиться, литературой одной сыт не будешь. Ведь работать репортером и выпускать книги — дело невозможное: ни духовных, ни физических сил не хватит.

Потрудился я еще некоторое время, и все же ушел в самостоятельный полет. Вышла у меня тогда книга «Ученик орла».

— Вы — известный детский писатель. С издательством «Детская литература» сразу стали сотрудничать?

— А ты знаешь, я ведь не считаю себя детским писателем, то есть пишущим для детей. Дело в том, что детская литература вовсе не жанр. Есть литература хорошая, есть литература плохая, есть вообще не литература. Вот Чуковский писал прекрасные книги. Дети — не дети, это совершенно не важно, кто будет читать. У него свое лицо, свой язык, свой стиль. Аграновский писал хорошо и для взрослых и для детей.

— Сколько книг вы написали?

— 104, на подходе 105-я.

— И общий тираж?

— За сорок пять лет литературной работы — пятнадцать миллионов с хвостом.

— Анатолий Маркович, какие качества мужчина должен в себе воспитывать?

— Прежде всего он должен быть порядочным человеком, и не ложиться спать с женщиной, если назавтра не пообещал на ней жениться. А то будет полоскать мозги. Пообещал — сделай. По крайней мере, постарайся сделать. Вот так!

— А если страсть?

— Страсть приходит и уходит. Страсть на всю жизнь? Такого не бывает! Извращения разные бывают, а страсти долгой — нет! Жить навзрыд нельзя. От страстей одни неприятности.

— Какие условия нужны человеку для долголетия? Семья? Друзья? Что-то еще?

— Я уже девятый десяток живу, учить жизни, наверное, имею право… Главное необходимое условие — идти от задачи к задаче. Что я имею в виду? Скажем, ты — журналист и ставишь себе условие: попасть на Северный полюс и описать этот полет. Я вот, например, попал туда и написал о том, что видел. Дальше ставишь перед собой следующую задачу, выполняешь ее. Потом — другую. Очень важна именно постановка задач, а не принятие решений с бухты-барахты. И так всю жизнь. А если что-либо делать беспорядочно, долго не проживешь, я так думаю. Долголетию способствует целенаправленность. Считайте, что это мой главный наказ…

…Спасибо, Анатолий Маркович, что Вы были с нами.

Ирина АНДРИАНОВА (АиФ)
(По материалам сайта - Каким быть? Биография: МАРКУША Анатолий, http://www.odinvopros.ru/lib/biography.php?id=396)

***

Анатолий Маркуша
(Рассказ из книги «По дороге к небу»)

МУЖСКОЙ РАЗГОВОР

— А правда, папа, ты еще не очень старый?
— Правда.
— Почему же — седой? Я давно уже хотел спросить, почему, папа?
— Да, вот... поседел, так — сразу... Было дело.
— Когда мама умерла? Не эта, не наша, — ты не думай, я все знаю... мне давно рассказали — меня не наша мама родила, другая... и умерла. Да?
— Вообще-то, да.
— Ты не переживай, папа, я все знаю. И нашу маму я все равно люблю, она хорошая, наша мама — вот такой парень! Но мне интересно, как это бывает, чтобы раз — и стал седым! Это — правда?
— Похоже. Хотя и не совсем так.
— А ты расскажи.
— Сначала я получил телеграмму: немедленно вылетайте, с вашей женой беда...
Она в командировку полетела, от газеты, где работала...
Потом мне позвонили и тоже сказали: дело плохо, надо торопиться. Ну-у, я полетел...
— А я?
— Ты совсем маленький был, тебя пришлось бабушке подкинуть.
— Ну-ну, меня подкинул, а сам полетел, да?
— Да. Прилетел, сразу в больницу. Мне говорят — в сознании, но положение тяжелое.
Спрашиваю, а что было, что случилось?
Говорят: ехала на мотоцикле, сидела сзади, без защитного шлема... И на переезде, когда водитель, или, как там он на мотоцикле называется, «хотел проскочить под опускавшийся шлагбаум, ее задело...
А он где? — Это я спросил. Объяснили — а его уже нет...
Повели меня к ней в палату.
— Тебе страшно было?
— Конечно, страшно. Вошел, все вокруг белое, на кровати гора бинтов и только в щелочку глаза видны...
Разговора особенного не получилось. Трудно ей говорить было. Про тебя спросила: где ты? Я сказал — у бабушки. Потом стала просить, чтобы я ее в Москву забрал.
А какая Москва, ее и шевельнуть-то нельзя было. Но я обещал.
Она стала на врачей жаловаться — не такие, мол, врачи, не слушают, что она им говорит, грубые, и, наверное, своего дела толком не знают...
— Забери меня, тут не вылечат, угробят, — говорит. — Я тебя очень прошу. Жить хочется...
— Я долго ее уговаривал не капризничать, потерпеть, спрашивал, чего ей может быть нужно или хочется, а она повторяла: забери меня, забери. Я жить хочу!
Вообще-то я понимал: на больного нельзя сердиться, не надо слишком серьезно воспринимать его слова — больной же! — но не так это просто держаться. Люди мы, не ангелы. И стал я выходить из палаты — вроде покурить. А честно сказать, не столько мне хотелось курить, как побыть одному, не слышать ее настойчивого голоса: забери, забери, забери, как будто это от меня зависело — забирать или не забирать.
А она умная и проницательная была женщина. Когда я в очередной раз вошел в палату, говорит:
— Иди! Не мучайся около меня, иди... Вижу, трудно тебе. Ты — не врач: ничем не можешь. Попрощаемся, и — ступай...
Конечно, я возражал: не надо волноваться, говорил, не заводись, лежи спокойно... Время — лучший лекарь... Переломы не могут за час срастись, надо терпеть, раз уж такая судьба...
— Тебе хорошо, тебе не больно! Чем давать душеспасительные советы, лучше забрал бы меня и отвез к настоящим врачам... Здесь меня не вылечат... впрочем, может, ты этого и хочешь...
— Какие стыдно, — сказал я, — говорить про меня такое?
— А мне теперь ничего не стыдно, я теперь все могу... Какая разница? Пожалуй, раз ты не берешь меня отсюда, расскажу, куда я ехала... и для чего... Чтобы не воображал! Все равно я скоро умру, так что послушай...
Тут я сказал:
— Эх, Дуся-Дуся, даже если и на самом деле дела твои были бы так плохи, как ты изображаешь, умирать надо с достоинством... Сказал и вышел.
— И что, папа? Дальше что?
— Дальше — совсем плохо.
Походил я по больничному дворику. Туда-сюда, помню, шагал, до вороти обратно к подъезду. Вроде пришел немного в себя, времени, мне думалось, прошло минут десять или пятнадцать, иду обратно. А сестра в вестибюле показывает: дальше не надо. Я не понял: почему? Оказывается — все... И прошло не пятнадцать минут, больше часа...
— Папа, ты же не кончил рассказывать.
— Кончил, именно кончил: больше ничего не было, хлопоты по перевозке, похороны, поминки дурацкие, речи...
— А поседел ты когда?
— Прилетели мы в Москву, мама моя — твоя бабушка — заметила и спросила: когда? А я не знал, не заметил, в те дни, должно быть...
— Скажи, папа, а мама красивая была?.. Та мама?
— Красивая. Очень...
— Красивей нашей мамы?
— Красивей.
— А лучше, папа?
— He знаю, сынок, никогда об этом не думал.
— Ты не сердись, папа, я... И не думай, пожалуйста, я нашу маму люблю, я другой не видел никогда, но все-таки... другие говорят... люди — и мне интересно. Но если ты считаешь — не надо, я никогда больше не буду ничего спрашивать, ни у тебя, ни у мамы.
— Пожалуй, это правильно — у мамы лучше не спрашивать.
***

Прикрепления: 1792411.jpg(5.8 Kb)


Редактор журнала "Азов литературный"
 
Литературный форум » Я памятник себе воздвиг нерукотворный » Социалистический реализм (ХХв) » Маркуша А. М. - российский писатель и летчик (20 июня 2011 года-90 лет со дня рождения)
  • Страница 1 из 1
  • 1
Поиск:

Для добавления необходима авторизация