"И что ты смотришь на сучок в глазе брата твоего, а бревна в твоём глазе не чувствуешь" Евангелие от Матфея, Глава 7
До рождества Христова, Лепил людей и Прометей. В язычестве не ново. И боги волею своей, Учили мудростям людей, (Порою и толково...)
Афина заждалась творца*. Но не спешил ваятель. Лепить – не бремя кузнеца. Не слыть, чтоб скуповатым, Не стал и глину он жалеть. И каждому на плечи Решил по два мешка надеть, Дабы носили вечно.
Одна сума, что за спиной, Несёт свои пороки. А спереди, в суме другой, (Чай, не устанут ноги) Пороки не свои лежат, Чужих полна сума. (Нет, взять мешки да поменять! Хватило же ума!)
Поныне видят у людей Лишь спереди мешок...
Так подарил нам Прометей, Ещё один порок.
*Согласно Гесиоду, Прометей вылепил людей из земли, а Афина наделила их дыханием
С богослужения домой, Всё, славя Бога, шёл Святой. А в доме вдруг увидел вора. Завязывал вор вещи скоро. Большой уж больно узел был. Святой помочь ему решил.
Едва лишь завязали узел, Хозяина признав, не струсил. Вмиг -- через левое плечо. На то и вор, всё нипочём.
В миру случалось и такое. Святой же внял своим устам -- «Своё, пожалуй, я отдам, Чем зариться на всё чужое!»
.... Аналогичный случай произошёл с Преподобным Макарием Великим (Египетский + Православный)прим. автора
Был, как-то, приглашён на ужин проповедник. Уже накрытый стол, был полон всяких яств. Гость для хозяина -- почётный собеседник. В такой богатый дом пришёл он в первый раз.
Рассевшись за столом, взглянули все на гостя. Услышать собрались молитву пред едой. Но гость вдруг произнёс, не дожидаясь тоста: «Молитва быть должна, прочитана не мной!
В любой семье есть главный, присутствует и тут. Ведь на его плечах ответственность за дом! От взрослых до ребёнка с него пример берут. Знать, первому ему молиться за столом!»
Откашлявшись, сказал, в глаза не глядя гостю, Хозяин, лишь привстал со стула своего: «Не стоит повторять, с тем согласится взрослый, Одно и то же вновь и больше ничего!»
И гость привстал в ответ, хозяина послушав. Уж приоткрыл уста, чтоб, как-то, возразить. Нежданно детский глас молчание нарушил. Хозяину-отцу дочь стала говорить:
«Желала по утрам тебе одно и то же. А в чём, так не пойму, была я не права. Ведь доброго желать, всегда, наверно, можно…» Задумался отец, услышав те слова…
Созвал, как-то, лев всех зверей на собранье. Открыл длинный список, что в лапах держал. Зачем, для чего вдруг собрал утром ранним, Никто не догадывался и не знал.
Зачитывать начал свой список «Так, значит, Волк, завтра на завтрак ко мне ты придёшь! Вопросы?» Звучало в ответ, чуть не плача -- «Нет! Коль от судьбы всё равно не уйдёшь!»
Читать продолжая, взглянул на лисицу – «В обед…» -- так не смог до конца дочитать. От взгляда того -- в страшном сне не приснится -- Сумела лисица упасть и… не встать.
«Так, дальше по списку, не стану томить я. На ужин, слышь, заяц, тебя буду ждать! Вопросы?» -- как прежде спросил повелитель. И губы у зайца вдруг стали дрожать.
«А-а-а, можно мне завтра к тебе не явиться?» Застыл в ожиданье, в молчанье народ. Что не перестанет, кто знал, список длиться. «Так... зайца вычёркиваем... где енот?»
Морали для басни быть с лёгкой руки: У страха, как прежде, глаза велики!
Сказал Творец, создав корову: «Живи все шесть десяток лет! Не бойся в поле молний, грома, Тебе пастись на нём – чуть свет. Тому, кто пригоняет с поля, Всё пощедрее отдавай. Так будут содержать с любовью. И про телят не забывай!»
«Не лёгкая моя, знать, доля! За ропот ты меня прости, Коли на всё твоя лишь воля, Но лет мне хватит -- двадцати!»
Дано добро на то прошенье. Собака создана Творцом. Своя для псины, в завершенье, Звучала речь – «Перед крыльцом Сидеть тебе у дома должно. И может, даже на цепи. Облаивать кругом прохожих. Жить будешь лет до двадцати!»
Задумалась над тем собака. «Для гавканья мне много лет. Десяток забери, однако, Их будто не было и нет.»
Творец с собакой согласился. На очереди Человек. Его, создав, и не приснится Такое, что Творец изрек -- «Живи и жизнью наслаждайся. Бери, что есть в земном раю. Пируй, и спи, и развлекайся. Но двадцать лет тебе даю!»
«Приму твои года-подарки. Такою жизнью жить да жить! Лета коровы и собаки, Дабы бесхозными не быть И ежели тебе не жалко, Сумей на радость подарить!»
Так на себя смогли повесить, Те, без заботы, двадцать лет, Полвека, лишь отнимем десять, Чего в корове вовсе нет – Труд, но с большим переживаньем, За обеспеченье семьи…
Уже и не считая дни, В оставшиеся десять лет свои, На всяк прохожих, знать не знаем, Сидим и у подъезда… лаем!
Лев, в жёлтой пустыне в тени возлежал Под древом, один, громко-громко вздыхал… Над жёлтой пустыней той птичка летела. Чтоб передохнуть ей -- на древо присела. Под древом услышала громкие вздохи. И что за беда вдруг такая, чтоб охать? Об этом спросила у грозного льва, О коем лишь славу гласила молва.
«В сей жёлтой пустыне мне так одиноко! Пускай, и душа под короной, и плоть, Но не избежать повелителю рока. Пустыню покинуть не даст мне Господь!»
«Тебя, повелитель зверей, понимаю. На свете немало путей и дорог. Куда я лечу, и сама это знаю, Мне быть там велит, не иначе, Сам Бог!
А ты позови, может, кто и услышит. Кому-то, Господь ведь своё повелел. Глядишь, для того на земле этой дышит, Дабы одиночество скрасить сумел»
И лев заревел… пауки передохли… И змеи попрятались в норы свои. Саму, со своим предложением добрым, Снесло с древа птичку рёв-громом таким.
И лев, виновато, дотронулся лапой. Глаза приоткрыла – «Почто же орать? Кто может реветь так, вестимо, однако, Достаточно «Мяу» тебе лишь сказать.»
Со вздохом, покорно, но с нежностью -- «Мяу». Услышав себя, царь зверей изумлён. Лишь с "мяу" своим, пред ним львица предстала, По-царски уверено, в мыслях – «Не сон»!
Не стала мешать и вспорхнула рок-птица. Довольной летела, совет, ведь, помог... Живут и поныне под древом лев с львицей. А значит велел быть им вместе Сам Бог!
Сыночек и папа гуляли по парку. Не мог обойти, папа, с пивом ларёк. Сыночек, однако, просить стал у папы, Чтоб на карусель выдать денег он смог.
Взамен на услугу дал папе согласье, Что маме не скажет про пиво в ларьке. И каждый доволен был маленьким счастьем, И вторил их счастию в парке оркестр!
Остались безмерно гулянию рады, Что, правда, то, правда, сыночек с отцом… Зелёного сына и… синего папу, Забрала под вечер, мать… с красным лицом.
Поныне об этом сказанье молва. Но песню, что не покидают слова, Пусть далее носит по белому свету. А мы, почитаем историю эту.
Пред Педагогом Поднебесным, (В миру Конфуций назван был) Предстала женщина, и лестно Спросила, (знать, не просто так, Хоть и робела, ужас как) Дабы и за вопрос простил, Как отличить от многоженства, Такое – многомужество?
Пять чашек выставил философ, Пять чайников, (пойми его!) «Налей в пять чашек, без вопросов Из чайника, лишь одного!»
Послушно женщина налила (Точнее, может – налила, Ан, постаралась, как смогла) «Ответь мне – нравится тебе?» «Но я же не о том спросила? Ну, нравится, не лгу, поверь!»
«Сейчас же, из пяти сосудов, Одновременно в чашку лей! Ответь, я торопить не буду, А нравится ль, тебе, теперь?»
И женщина, всё сделав так, Воскликнула: «Да, ещё как!!!»
Философ услышать такое не думал. Не смог Кун-цзы не омрачиться. Испортила такую притчу! Лишь про себя подумал «Дура!»
![""]("/img/offline.png")
