Коломийцев Александр - Литературный форум
ГлавнаяКоломийцев Александр - Литературный форум
[ Обновленные темы · Новые сообщения · Участники · Правила форума · Поиск · RSS ]
  • Страница 1 из 5
  • 1
  • 2
  • 3
  • 4
  • 5
  • »
Литературный форум » Наше творчество » Авторские библиотеки » Коломийцев Александр
Коломийцев Александр
КоломийцевДата: Пятница, 09.03.2012, 17:46 | Сообщение # 1
Постоянный участник
Группа: Постоянные авторы
Сообщений: 212
Награды: 16
Репутация: 10
Статус:
Родился в 1949 году в Измаиле. Среднее образование завершил в Горно-Алтайске. В 1972 г. закончил геологоразведочный факультет Ленинградского Горного института. Работал на Урале, Алтае. В настоящее время живу в Алтайском крае. Начиная с 1999 года иногда печатают.


АЛЕКСАНДР КОЛОМИЙЦЕВ

БИЧ
Рассказ

Бич прилепился к их компашке на автобусном кольце. Они настроились хлебнуть пивка, ещё и по глотку не сделали, только две полторашки раскупорили. Боб взял в руки бутылку, и, очевидно, от предвкушения удовольствия, на него накатил прилив щедрости. Встретившись взглядом с бомжем, сидевшим в десятке метров от скамейки на пыльной траве у самой бетонной стены, окликнул его:
- Эй, мужик, чо, сомлел? Иди глони, пока не засох.
Витюня заприметил собрата, когда остановились у лавочки. На бомже не по сезону был надет тёплый пиджак, но сквозь расстёгнутую рубаху выглядывала обнажённая грудь, по лбу, заросшим щекам текли ручейки пота. Голова была непокрыта, длинные волосы косичками топорщились над воротником. Глаза смотрели в небо, но напрягшиеся скулы, сократившееся в сухом глотке горло, свидетельствовали, что благодатный напиток попал в поле его зрения.
Упрашивать себя бомж не заставил, но поднимался, отряхивал от прилипшей травы и пыли брюки (Витюня подумал: «Кого их отряхивать? Надо же!»), подходил, подносил бутылку ко рту с ленцой, словно делал одолжение. Залившись до предела, не забыл поблагодарить, и тут же спросил:
- Чего на жаре устроились? И пиво тёплое.
Стерва, сквалыжно следившая за убывающим питьём, злобно взвизгнула:
- Глянь на него! На халяву кружку пива вылакал и недоволен! Ну-ка, кыш отсюда!
Костыль, хлебавший из другой бутылки, рыкнул:
- Смолкни! И, правда, пиво тёплое. Куда смотрела, когда брала?
Витюня принял из рук бомжа полторашку, присосался к горлышку, но слишком круто задрал кверху посудину и захлебнулся. Прокашлявшись, утерев кулаком выступившие слёзы, пояснил, хихикнув:
- С огорода только вернулись. Упарились, невтерпёж стало.
Бомж усмехнулся.
- Дачи чистили? Понятно.
Ему видно здорово хотелось пива, жажда замучила, или вообще, но уходить он не собирался, несмотря на надменность подспудно просвечивавшую сквозь дружелюбие. Поглядев на бутылки, обрисованные натянутым пакетом, бомж распахнул полы своего клетчатого одеяния, из внутреннего кармана выглядывало горлышко початой бутылки водки. Тут же запахнув пиджак, махнул в сторону боковой улички.
- Пойдём в тенёк. Тут ещё и менты привяжутся.
Предложение нового компаньона звучало резонно, и мужики согласились, лишь Стерва, как обычно, оттопырила губы. Едва ступили в зелёную прохладу тополей, Костыль, по-хозяйски положивший руку на плечо подруге, воскликнул:
- О, блин! Курева-то не взяли!
Бомж нашёл выход, ему, как и всем прочим не хотелось возвращаться к ларькам.
- А вон мужик навстречу идёт, сейчас попросим.
Стерва капризно прогундела:
- Да он чо, сигаретку даст, на всех делить, что ли?
Костыль обещающе засмеялся:
- А мы хорошо попросим.
Закурить попросил бомж. Мужик без слов достал из нагрудного кармана пачку, открыл, запустил два пальца, выуживая сигарету. Стерва злобно пробрюзжала:
- Не жмись, не жмись. На всех давай.
Витюня поторопился, протянул руку, и, не рассчитав движение, коснулся пальцами красной коробочки. Мужик, словно не протягивал, а отталкивал в раскрытую ладонь пачку, как бы даже швырнув её, процедил сквозь зубы:
- Да забери ты её всю.
И тогда бомж, без размаха, без обычных в подобных случаях выкриков, врезал мужику в челюсть. От неожиданного удара голова у того запрокинулась, сделав два шага назад, он зацепился каблуком за выбоину в тротуаре и сел. Били ногами, злобно и яростно, даже Стерва пару раз стукнула. Потом, когда стая удалилась от поверженного прохожего метров на сто, сказала восторженно:
- Как он стал на четыре кости, и кровь из пасти кап-кап-кап. Ну, прям всё по-настоящему, как в ящике.
Бомж посмотрел искоса, выдавил:
- Ну, ты и вправду стерва.
Костыль тут же взъерепенился.
- Ты мою женщину не оскорбляй, по асфальту размажу, - и зыркнул злобно.
Бомж оглядел женщину, губы его искривились, сплюнув под ноги, развернулся и пошёл прочь. Витюня подумал, подумал, догнал, зашагал рядом. Через пару минут спросил:
- Ты чего? Из-за Костылёвой бабёнки? Ему видать причудилось, как бы ты на неё глаз не положил.
Непредсказуемый в своих поступках компаньон ругнулся, выразился довольно витиевато:
- У меня подобные женщ-щины провоцируют рвотный рефлекс.
Витюня думал примерно также, но значительно проще. К этой троице он приткнулся сегодня ночью, когда промышлял на дачах. Различив в блеклом лунном полусвете женскую фигуру и заслышав мужские голоса, даже струхнул, подумал, на хозяев напоролся. Уносить ноги пришлось не от хозяев или сторожей, а от другой компашки, считавшей данное пространство своими угодьями и показавшейся в ночи многочисленной, как стая саранчи. Но ничего, успели, смотались, даже мешки не растеряли. Добычу сдали по известному Стерве адресу, она же и плату получила. Вначале, когда тащили в город мешки, за общей работой, мужики понравились Витюне, да и смурно одному. Но всё портила Стерва, из-за неё и мужики косились на него. Трахалась с ними обоими, что ли. Уж что стерва, так это точно. Без конца задирается, покрикивает, да всё с подковыркой. А сама-то! Не лицо, жёваная тряпка, и несёт от неё, даже он за три метра вонь чуял.
- На ту сторону переходим, - велел бомж. – Тот мужик, поди, уже с ментами нас ищет.
По переулку вышли на проспект и сели в тень на лавочку под козырьком трамвайной остановки.
- Бич, - без предисловий отрекомендовался новый знакомец и протянул руку.
Витюня назвал себя и пожал ладонь немытой пятернёй.
Посидели, поглазели на трамваи, прохожих, Витюня осведомился:
- Тебе не жарковато в ватничке?
Бич лениво ответил:
- Я его куда дену? – и, позёвывая, спросил: - Ну, что делать будем? Махнём, что ли, в деревню? За четыре остановки большое село, там поезда разминаются. Товарняки почти всегда останавливаются. Поехали?
Витюне было всё равно, ехать, сидеть, идти. Никто и нигде не ждал его.
- Да я не против, вдвоём веселей. Тебе, зачем туда?
Бич, прищурившись, посмотрел на голубое, уже начавшее выгорать от дневной жары небо.
- Не люблю на месте сидеть. Скучно. Неделю поживу, и еду. У меня там местечко присмотрено.
- Поехали. Жрать только охота. И деньги у Стервы остались.
- Так ты их, почему бросил?
- Да ну их. Кого-то ссорятся, грызутся. Стерва эта лезет, цепляется. В деревне твоей с голоду не опухнем?
- Не боись, не опухнем.
Бич опустил руку в боковой карман, порылся, выгреб горсть мелочи. Купили две буханки хлеба, Витюня на привокзальной площади обошёл ларьки, надыбал дешёвых сигарет. Оставшейся мелочи хватило на две пачки. Дым зло продрал горло. Сморщившись, Бич прочитал надписи на пачке.
- Надо же, чуть не за тыщу километров привезли. Там, наверное, уже и бомжи такую отраву не курят, к нам отправляют.

Отыскав площадку в крытом вагоне, таились до отправки. Под лязг сцепок взлетели на неё по покрытой жирной грязью лесенке. Ехали весело: с водкой, пивом, закуской. Мимо проносились дачи, которые шерстили ночью, защитки, небольшие колки чернолесья, деревеньки в два-три десятка домов, частью полуразрушенных, частью жилых. На подъёме ходовой дизель зачадил от натуги, соляровая гарь отравила воздух. На землю соскочили, не дожидаясь полной остановки, едва поезд заметно утишил бег. Миновав здание вокзала, брели по шпалам. Выпивка, бессонная ночь, жара разморили Витюню. Глаза слипались, невыносимо хотелось спать.
- Долго ещё идти? – спрашивал едва не ежеминутно.
Спутник вначале односложно отвечал, затем вовсе смолк, и вопросы безответно тонули в послеполуденном мареве. С насыпи спускалась тропка, Бич свернул на неё, оказавшись внизу, пошёл вдоль по кювету. Пройдя десятка три метра по высохшей траве, нырнул в зелёную гущину клёнов. В зарослях притаилась стародавняя ограда, от которой остались щербатые бетонные столбы, и обрывки ржавой колючей проволоки. Сонный Витюня угодил ногой в шипастый клубок, исцарапал голень, и, взвыв от неожиданной боли, обложил матом проволоку, клёны, и саму деревню. Расслабляющая одурь на некоторое время оставила его. Неразговорчивый спутник, между тем, лосём ломился вперёд. Преодолев кленовую чащобу, сменившую её поросль одеревеневшей крапивы и усеянной жёлтыми катышками полыни, путники оказались на открытом пространстве перед длинным грязно жёлтым зданием. В густом, серо-зелёном спорыше едва заметно проглядывала дорога. Крыша здания давно лишилась шифера, лишь редкие обломки его кое-где цеплялись за прожилины. Стропила местами обломились и висели уродливыми обломками, местами прогнулись, норовя рухнуть окончательно. Шлакозаливную стену постройки уродовали трещины, безобразные оспины, кое-где, преимущественно у фундамента, зияли дыры. Витюня спросил:
- Что это?
Бич, не останавливаясь, бросил на ходу:
- Руины Белграда.
Что руины, было понятно. Но причём тут Белград? Жара усыпила интерес, и Витюня молча поплёлся за своим вожатым. Не доходя метров пятнадцати до угла, тот свернул к самому зданию. Здесь, за вытянувшимся молодым топольком, в стене обнаружилась треугольная дыра более метра высотой. Основание треугольника составляло не менее высоты его, и бродяги без труда проникли внутрь. Витюня ожидал, что окажется в кромешной тьме, но внутренность здания освещалась достаточно хорошо. Двое ворот, выходивших во двор, были распахнуты. От одних осталась левая створка, под углом упёртая в землю. Во втором проёме уныло свисали лишь верхние части деревянных щитов. Свет лился и сверху сквозь проломы в потолке. Появление людей сопроводил неожиданный шум, хлопанье крыльев. Преогромнейшая стая голубей, взвихрив воздух, взлетела с пола, расселась по балкам, частью вылетела в потолочные проломы. Бич направился в ближний, левый, угол, давая через плечо объяснения:
- Здесь раньше склад зерна был. Уж зерна давным-давно нет, голуби всё пасутся.
Пол устилал толстый ковёр из пыли, половы, сухого птичьего помёта. В углу на четырёх кирпичах лежала дверь, покрытая засаленной дырявой кошмой и изодранными фуфайками. Из старых прокопчённых кирпичей был сложен очажок, у стены валялись изломанные доски, очевидно заготовленные в качестве дров, лежали четыре пустые полиэтиленовые бутылки, веник из полыни, куча тряпья. Бич остановился, шумно набрал полную грудь воздуха, также шумно выдохнул, и повалился на импровизированное ложе.
- Ну вот мы и дома. Пыль размети, кошму возьми, подстели, вот тебе и постель. Ложись, покемарим чуток. А что? Не дует, не капает. Камелёк есть. Пару месяцев вполне можно перекантоваться.
Витюня послушно исполнил указание и через пять минут блаженно посапывал. Проснулся от непонятного шума и вскрика. Солнце давно перевалило зенит и направлялось к заходу. Его свет уже не падал сквозь дыры лучезарными снопами, резко, без светотеней освещавших загаженный пол, а проникал в склад мягким сиянием. Соседнее ложе пустовало, Витюня сел, потряс головой, надел свалившуюся во время сна бейсболку с поломанным козырьком.
- Ну ты и спать же горазд!
Бич приблизился из глубины помещения, бросил на пол пять голубиных тушек, опустился на помост. Витюня сплюнул тягучую слюну, поднялся, потягиваясь.
- Наохотничал? Хорошо устроился, и ночлег есть, и жратва под боком. Так, конечно, жить можно.
- Ага, попробуй, добудь эту жратву, от одного взгляда разлетаются. Нож есть? – Постоялец развёл руками, и хозяин достал из-под ложа длинное лезвие без ручки. – Распотроши голубей, а я воды и дров принесу. Только требуху подальше унеси, крыс не приманывай, - проследив за неуверенным взглядом, добавил: - Ты их не тереби, со шкурой обдирай.
Сложив пивные бутылки в чёрный пакет с дырой на боку, Бич ушёл на колонку. Вернувшись, раскидал тряпьё, достал из схоронки кастрюлю, мятый чайник, ложки, и баночки из-под майонеза вместо стаканов.
Изодранные неумелой рукой голубиные тушки распались в бурлящем кипятке едва не на атомы, превратив бульон в беловатую взвесь. Нахлебавшись горяченького, Витюня сел на кошму, привалился спиной к стене, изрёк:
- Вкусно, но мало. Шибко много возни, - посидев пять минут молча, спросил: - Ты, почему бич? Теперь так не говорят. Ты – бомж.
- Не бомж, а бич, бывший интеллигентный человек, - отвечал хозяин склада поучительно. Накидав под спину фуфаек, он сидел, как в кресле, дымя ядовитой сигаретой с видом аристократа, наслаждающегося высокосортной сигарой. – Бомж, видишь ли, это нечто расплывчатое, аморфное, не поймёшь что. А бич, это социальный статус.
- Ну-ну, - смысл произнесённой новым друганом тирады был не совсем понятен, но у каждого свои причуды. Спать не хотелось, и, коротая время, Витюня справился о прежней жизни другана: - Ты из этой деревни, что ли?
Бич хохотнул, пропел речитативом:
- Наш адрес, не дом и не улица, наш адрес – весь бывший Советский Союз. Старые песни о новом. Ладно, спи. Завтра рано вставать. Пойдём дрова колоть, надо хозяев дома застать, - настроение у бывшего интеллигентного человека резко сменилось, и, нехотя, словно через силу, он объяснил: - Я в деревню сбегал, пока ты дрых.
Выспавшись днём, Витюня долго ворочался, вытертая кошма имела мало общего с мягкими пуховиками, в которых таится сон. В темноте слышались непонятные шаги, собачий брех, совсем рядом душераздирающе заорала кошка, затем надрывный ор перешёл в детский плач. Когда дрёма всё же смежила отяжелевшие веки, пронзительный, тошнотный визг заставил вздрогнуть и сесть.
- Кто это? – почти выкрикнул он.
- Крысы из-за требухи дерутся. Говорил же, подальше унеси.
- Так они и сюда придут?
- Да уж наведаются. А то ты крыс не видел. Не боись, не съедят.

Ночью Витюне мешал спать грохот поездов, проносившихся в какой-нибудь сотне метров. Бетонный пол сотрясался, и в горячечных сновидениях ему представлялось, что поезда снуют по складу наперегонки с крысами. Пробудился окончательно, когда совсем рассвело, но понять который час в закрытом помещении было невозможно. Бич спал, он тоже решил не вставать, и, лёжа на спине, рассматривал взахлёб воркующих голубей, сгрудившихся на мощной крашенной балке, по которой когда-то бегал тельфер. В паре километров от деревни раздался долгий гудок, грохот поезда нарастал, против склада гудок повторился, грохот пошёл на убыль и против вокзала оборвался. Бич проснулся, сел на топчане, выпятив коленки.
- Без четверти семь. Пассажирский пришёл. Пора вставать, - сообщил, зевая во весь рот.
Сполоснувшись водой из бутылки, бродяги выбрались через пролом на волю. Витюня хотел выйти через ворота и сократить путь, но Бич отговорил.
- Идём здесь. Дальше, зато спокойней. Эти склады - бывший ХПП. С той стороны какое-то производство организуют. Охранники проходу не дают.
- Может, подкалымим? Что за производство?
- Чечены бомбы гексагеновые готовят, а может пояса шахидов, я не спрашивал.
Витюня посмотрел на щурившегося на солнце спутника.
- Ну, у тебя и шутки.
- Да я почём знаю, что за производство. Как-то хотел напрямки пройти, три жлоба чернозадых выскочили, разорались, думал, стрелять начнут. Частная собственность, посторонним вход воспрещён.
Путь пролегал по тенистому переулку под раскидистыми черёмухами и ранетками. За тёмно-зелёной штакетной оградой огромная лохматая собака шумно, давясь, хлебала из большущей эмалированной миски. Витюня сглотнул слюну. Выйдя из переулка, пересекли одну, другую заасфальтированные улицы, по которым в обе стороны ехали автомашины, шли многочисленные прохожие. Это удивило Витюню, ожидавшего увидеть в селе совсем иное. За второй улицей вошли в настоящую деревню. Проезжую часть широкого проулка когда-то засыпали гравием, от которого остались редкие островки, у высоченных тополей местами темнели лужи с грязной навозной жижей.
- Пришли, - озабоченно оповестил Бич.
Впереди громоздились две огромные кучи чурок. В ближней лежали берёзовые, в дальней – смесь: осиновые, берёзовые, сосновые. Витюня оглядел толстенные чурбаки, частью довольно сучковатые, и энтузиазм его увял. Бич велел подождать, и подошёл к калитке. Внутри двора бесновалась овчарка, длинная цепь натягивалась, и собака вставала на задние лапы, показывая над оградой страхолюдную ощеренную пасть. Хозяин, вёрткий чернявый мужик лет тридцати пяти, знал подёнщика, поздоровался за руку, назвал по прозвищу-имени.
- Ты сходи за вторым к соседу. Мы у тебя переколем, и к нему пойдём, - говорил Бич.
Хозяин цыкнул на собаку, та смолкла, вильнув хвостом, и Витюня услышал конец разговора.
- Колун один, - объяснил Бич, усаживаясь на соседнюю чурку, и протянул пачку сигарет. – Сейчас за вторым сбегает, закуривай пока.
Хозяин принёс инструмент, и работа началась. В обед хозяйка вынесла картошку в мундирах, огурцов и по паре яиц, сваренных вкрутую.
- А бутылка? – хохотнул Витюня.
Хозяйка шутки не приняла, ответила ворчливо:
- Это уж с самим договаривайтесь.
Бич в разговор не вступал, курил, глядел на облака.

Всю неделю друзья кололи дрова. Витюня освоился с новым местом жительства, и даже совершал по вечерам самостоятельные прогулки. Однажды принёс тёмно-зелёное стёганое одеяло, из которого местами торчала пожелтевшая вата, и старательно расстелил приобретение поверх кошмы.
- Ну вот, - сказал удовлетворённо, - а то все бока болят.
Как-то вечерком, получив расчёт за тяжкие труды, сидели у костерка, заедая салом, потягивали самогонку, дымили сигаретами. Витюня мечтательно произнёс:
- Эх, чем не житьё? Всё время бы так, - загасив и предусмотрительно положив в баночку окурок, сокрушённо вздохнул: - Август кончится, а там и холода. Махнуть бы в Грецию! И почему я не новый русский? – Бич глянул исподлобья, расфантазировавшийся компаньон продолжал: - Ну их на хрен, дрова эти. У меня руки отваливаются. Давай передохнём.
Бич меланхолично взял помидор, обтёр о рукав, съел, и также меланхолично ответил:
- Давай передохнём.
Его развлекал говорливый собрат, сам он лишь изредка ронял словечко, другое.
Если бы не самогон, заработанных припасов и денег, хватило бы на пару недель. Но хотя самодельная выпивка стоила в селе значительно дешевле, чем в городе, именно это обстоятельство нравилось Витюне в деревенской жизни, она мигом съела все накопления. Допив последние капли и доглодав облезлого позапрошлогоднего сушёного леща, бродяги весь следующий день промаялись, хлебая сырую воду и докуривая бычки. Вечером Витюня простонал:
- - Жрать хочу, мочи нет.
Бич лежал, равнодушно глядя в сгущавшуюся темноту. Неуёмный собрат захватил искалеченный нож и исчез в проёме. Бич даже не пошевелился. С похмельем он затосковал. Беспредельная скуку томила сердце, гнала прочь. Но идти было некуда, и он маялся. Нашарив правой рукой консервную банку с бережно хранимыми окурками, взял один, прикурил, едва не опалив нос, и тянул, пока не припекло губы. Уже в полной темноте у лаза раздался шорох, матерки, и в пятне мутного света, лежащего возле проёма, глаза различили неясный силуэт.
- Ты где? – послышался голос Витюни. – Спичку зажги!
Бич чиркнул спичкой, поднял над головой мятущийся огонёк. Витюня приближался, сжимая в левой руке бесформенный предмет. Кисти его были тёмными, словно мокрыми. Бич зажёг новую спичку, пригляделся. Руки у другана были не тёмными, а красными от крови.
- Ты чего? Замочил кого?
Сердце у Бича самопроизвольно ёкнуло, но тут же успокоилось.
- Ага, замочил, - хохотнул добытчик. – Барана по имени гав-гав, - и расстелив пакет, положил на него обезглавленную уже ободранную собачью тушу. – Едал таких баранов?
Спичка догорела, и, зашипев от боли, Бич отбросил огарок.
- У тебя руки сухие, зажги огонь, - возбуждённо говорил Витюня, присаживаясь рядом. – Мыл-мыл, всё равно в кровище. Куснула-таки, зараза. Палкой оглоушил, думал, всё, готова. А она как вскинется! Тут уж я ей всю бошку раздолбал.
- Ты её как обдирал? Темнотища же.
- А на железной дороге возле станции фонари. Светло, как днём. Ел когда-нибудь гав-гав?
- Чего тут необыкновенного? Та же говядина, даже пожирней.
Бич на ощупь сложил домиком щепки, запалил обрывок газеты. Воды не хватило, пришлось сходить на колонку. К его возвращению Витюня искромсал «барана», и набил кастрюлю кусками тёмно-красного мяса. На пакете, который им дали вместе с припасами, лежал запятнанный кровью порядочный кус хлеба, величиной с треть буханки.
- Надо же, и хлеба раздобыл.
- Попался, - неопределённо ответил Витюня.
Хлеб он отобрал у собаки. Но из опасения, что друг побрезгует и тогда ему тоже будет неловко есть его, не стал раскрывать истинный источник появления хлеба. Первую воду вместе с грязной пеной, несмотря на протесты оголодавшего другана, Бич слил, залил новую, и тогда уже бросил горсть соли и сохранившуюся луковицу.

Утром бывший интеллигентный человек попил воды, сполоснул смурной лик, скособочив лицо, поскрёб ногтями щетину, и вернулся на ложе. Витюня посидел, посопел, и ушёл промышлять. Вернулся к вечеру с пакетом в руках, в котором лежали несколько варёных картофелин, пара помидор, огурцов, буханка хлеба и бутылка самогона.
- Бабке одной уголь перетаскал, - пояснил, довольный добытком. – Вставай, поешь, - заглянув в кастрюлю, удивлённо воскликнул: - Да ты чо? Так целый день и пролежал не жравши? Заболел?
- Неохота, - пробормотал Бич. – Курево есть?
- Ага, вот, целая пачка, - Витюня с готовностью вытряхнул сигарету, протянул другу. Пока тот закуривал, достал посуду, налил. – Выпей.
Бич долго глядел на баночку, судорожными глотками затолкал в себя самогонку, долго морщился, закусил помидором, и опять улёгся, с дымящейся сигаретой во рту.
- Не пошла, пей один, - обронил безучастно.
- Ну ты даё-ошь! – Витюня изумился, но уговаривать не стал.
Выкурив сигарету, и полежав в молчании минут десять, Бич поднялся.
- Пожрать, что ли?
Но и еда вызвала едва ли не отвращение. Съев через силу кусок мяса, и откусив картофелину, вернулся в прежнее положение. Витюня же, выпив самогонки, мёл всё подряд.
- Слышь, Бич, - говорил с набитым ртом. – Я за работу договорился. Там, на углу, бизнесмен местный пристройку к магазину ладит, бар открыть хочет, что ли. Завтра фундамент заливать будет. Я договорился бетон таскать. Пойдёшь?
- Заплатит?
- Как зальём, по стольнику обещал. Ты как? Жрать-то надо. А там, может, ещё на что-нибудь подрядимся.
- Жрать, конечно, надо. Пойдём, потрудимся.

Утром Витюня обеспокоено поглядел на пустующее ложе, резво вскочил, огляделся. Друган сидел на стопке трухлявых кирпичей против пролома.
- Ты чего? – спросил хрипло.
- Не спится. На поезда смотрю, - ответил тот, не оборачиваясь.
Вместе с пришлыми бродягами на стройке собралось шесть человек. Сухопарый мужик в зелёной холщовой панамке, синих потёртых джинсах и клетчатой рубашке, звали его Николай, стоял у бетономешалки, готовясь месить раствор. Двое безымянных лохматых парней трудились на подхвате, – подсобляли Николаю загружать агрегат, закидывали бутовый камень в траншею. Руководил работами лупоглазый битюг, немигающий взгляд которого и выражение налитого краснощёкого лица говорили о крутом нраве и фельдфебельских повадках. Обряжён битюг был в камуфляжные штаны и такую же куртку с закатанными рукавами, надетой на голое тело, верхнюю губу закрывали коротко подстриженные пшеничные усы, голову – бейсболка, надетая козырьком назад. Лохмачи с великой уважительностью, подслащённой явной лестью, величали распорядителя Михалычем. Новоприбывших Михалыч встретил суровым взглядом и постановку на работу предварил внушением.
- Чего опаздываете? Чтоб мне не сачковать. Нам до морозов закончить надо, так что пошевеливайтесь. Я вашего брата знаю, будете еле ноги переставлять, выгоню к …
- Закурить дай, - Бич на предупреждение никак не прореагировал.
Битюг брезгливо скосорылился, но протянул по сигарете с фильтром.
Николай с парнями закончил заполнять бетономешалку, и трудовой процесс пошёл. Раствор в носилки закидывали по очереди. Работали без перекуров, лишь разок стрельнули у Николая одну сигарету на двоих. Пока успевали освободить ёмкость от раствора, Николай замешивал, и вываливал новую порцию. Тяжеленные носилки, ходьба полубегом, равнодушное солнце выжимали из тощих тел густой пот, вызывали дрожь в ногах. Жизнь улицы безучастно текла мимо подёнщиков. Часам к двенадцати подкатила серо-стальная «Волга». Из автомашины вышли трое крепко сбитых мужичков с массивными плечами и затылками. Все трое были одеты в белые рубашки с закатанными рукавами, глаза скрывались за чёрными очками. Витюня кивнул на правого: «Хозяин!» По грузноватой фигуре, самовластной походке, с которой тот подошёл к канаве, суетливости, овладевшей парнями, хозяин в крепыше чувствовался без подсказки. Деревенский воротила понаблюдал за скрывающимися в растворе камнями, бросил парням: «Глядите, чтоб пролилось, как следует!», сплюнул в траншею длинным плевком, и зашёл в магазин.
В торговом заведении хозяин пробыл четверть часа, вышел на крытое крыльцо, мановением руки подозвал Михалыча, стоявшего у траншеи. В этом небрежном жесте сквозило самодовольное барство, барство тупого недалёкого человека иронией судьбы получившего власть над другими людьми, и, благодаря своей необразованности, неспособности к анализу, упивающегося этой властью, особенно её видимой, публичной стороной. Поспешность, с которой Михалыч откликнулся на зов, усилила впечатление. Бичу, боковым зрением наблюдавшего сцену, нестерпимо захотелось сделать что-нибудь неприятное этим людям, чтобы вера их в собственную всевластность пошатнулась. Ибо случались минуты, когда душа его стонала от несправедливости, творимой одними людьми над другими.
Хозяин и его цербер остановились подле бетономешалки. Витюня, омочив лицо и грудь, пил воду из шланга, Бич накладывал раствор. Над носилками мельтешили невесть, чем привлечённые к ним три бабочки-капустницы. На крылышко одной бледно-жёлтой резвушки попала капля раствора. Полёт бабочки сломался, отяжелев, она пошла боком, и упала у борта носилок. Шлёпая по раствору крылышками и ещё более увязая, насекомое пыталось взлететь. Бич смотрел, как зачарованный.
- Понесли, - прошипел Витюня, готовясь нагнуться и взяться за рукояти. Бич всё смотрел.
- Эй вы, обалдуи, я вам, что говорил? Ну-ка, пошевеливайтесь! – рявкнул Михалыч.
Бич молча поддел бабочку лопатой, и шлёпнул комок раствора на землю.
- Эй ты, урод вонючий! Ты чо, забавляться сюда пришёл, бабочков ловить? – Витюня пугливо обернулся на рык, хозяин уже вопил побагровевшему Михалычу: - На хрен ты эту пьянь набрал? Говорил же, смотри, кого берёшь! Гони ты таких работничков к … Ты, хрен моржовый, ты долго статуем стоять будешь?
Дальнейшее Витюня вспоминал, как кадры замедленной киносъёмки. Бич непонятно зачем обернулся к ёмкости. Хотя носилки были полнёхоньки, набрал полную подборку текучей песчано-цементной смеси, подумал, стряхнул половину. В следующий момент содержимое лопаты полетело, но не в носилки, а в хозяина, залепив тому физиономию с широко разинутым ртом.
Его, Витюню, отметелили тоже, очевидно, за компанию, но били не сильно, по животу не топтались.
Усадив другана у пролома, принёс бутылку с водой, обмыл лицо, дал напиться. Подталкивая сзади костлявое тело, помог забраться внутрь. До лежака, загребая ногами, и шатаясь, словно пьяный, Бич доплёлся сам. Вытащив из-под кошмы заначку, Витюня закурил. Бич зашевелился, зашлёпал губами:
- Дай курнуть.
Сделав затяжку, вернул бычок. Дотянув со свистом окурок, Витюня спросил с изумлением и укоризной:
- Ты что, охренел? Полдня задарма вкалывали, ещё и накостыляли. Мне-то за что?
Вместо ответа Бич прошамкал:
- Водички холодненькой принеси.
Напоив немощного другана, и налепив ему на лоб мокрую тряпицу, Витюня потоптался возле лежака и ушёл на промысел: голод донимал сильнее побоев. День выдался невезучий, сшибить рублишко не удалось, в кустах поблёскивала лишь битая стеклотара. В городе бутылочный промысел был куда прибыльней. Пошатавшись бесцельно по селу, Витюня вышел за околицу, пройдя по растрескавшемуся дну наливного пруда, служившего когда-то для орошения, а теперь полностью высохшему. Глотая пыль, поднятую промчавшимся грузовиком, забрёл в защитку, нашёл сук покрепче, выброшенный полиэтиленовый пакет, и побрёл по полевой дороге. За лесополосой двумя порядками тянулись дачи. Здесь в дневное время промышлять было опасно. Дачи были настоящие: с садами, домиками, хозяевами. Дальше, на пару километров шли участки, где сажали только картошку, туда он и направил свои стопы. Удалившись с полкилометра от дороги, огибавшую дачные участки, нарыл суком молодой, ещё тонкошкурой картошки. Возвращался вкругаля, по лесопосадкам. В пересохшем ручье нашёл бочажку, перемыл картошку. Подходя к становищу, сделал ещё крюк: завернул на вокзал, где отъезжающие пассажиры, встречающие и провожающие родственники, щедро усыпали перрон разнокалиберными окурками.
Бич, ссутулясь, сидел на лежаке, меланхолично строгал толстую щепку.
- Оклемался? – спросил Витюня.
Тот пожал плечами.
- Да вроде всё цело. Болит только всё, зараза, да голова гудит. Встал, закружилась, аж в глазах потемнело, сотрясение, наверное.
- Ещё бы, ногами пинали. Ты чо, стерпеть не мог? Они, вон, какие жлобы. Кого ты на них в драку полез? Понятно было б, если по пьяне, а то так.
Бич выудил из банки окурок, закурил, затянулся пару раз.
- Ф-фу, блин, аж мутит. Дай воды, - напившись, и, вернув бутылку, пробормотал невнятно: - Стыдно мне за того мужика стало.
- За какого мужика? Ничё не пойму.
- Не помнишь, что ли? Ну, в городе, сигареты у которого отобрали.
- Во-он, ты про что! Я тогда ещё удивился, с чего ты в драку кинулся? Он и так сигареты отдал. Для острастки, что ли?
- Да не из-за сигарет я его вовсе ударил. Когда ты свою немытую лапу за пачкой протянул, посмотрел он. Нехорошо посмотрел. Как на раздавленных тараканов посмотрел на нас. Может, он и хороший человек, но нельзя так на людей смотреть.
- Ну, и ладно с ним. Отметелили и отметелили. Нашел, кого вспоминать. Сегодня ты, завтра тебя.
Бич шумно вздохнул, прилёг набок, умостив под голову пиджак.
- Стыдно мне стало. Того мужика за один взгляд, считай, впятером избили. А тут несут по кочкам, как хотят, а мы терпим. Всё же я, хоть и бывший, всё-таки интеллигентный человек. Эхэх-хэх, - Бичу не лежалось, стиснув зубы, и прижмурив глаза, он поднялся, привалился спиной к стене. – Хоть сколько-то гордости у меня должно остаться? Или во мне уже ничего нет? Что же я, пёс бездомный, который слабых рвёт, а перед сильными хвост поджимает? – закончил со злостью.
- Ну, ты и вправду чокнутый. Тебя так точно когда-нибудь по асфальту размажут, - Витюня сложил картошку в кастрюлю, залил водой, развёл костерок. Управившись, закурил длинный бычок, прилёг на одеяло. – Ты в следующий раз предупреждай, когда гордость взыграет, - бросив затлевший фильтр в огонь, хмыкнул: - Собачатину жрать, и гордости нет, и не стыдно, а тут и стыдно стало, и гордость взыграла. Завтра, что жрать будем? Как же ты такой гордый, полезешь огороды шмонать?
- Ты, друг мой, смешиваешь абсолютно разные понятия, - отрешённо пробормотал Бич.
В кастрюле забулькало, но костерок, между тем, прогорал, и, прервав беседу, Витюня сходил за дровами и взбодрил огонь. Едва дождавшись, когда картошка начнёт протыкаться ножом, слил воду. Тонкая кожура облазила лохмотьями, ел, не обращая на неё внимания, лишь шумно дул на дымящиеся картофелины. Закончив трапезу, попил воды, и, улёгшись набитым брюхом кверху, сообщил:
- В город поеду. Скучно тут. Ты как?
- Отлежусь пару дней, да тоже, пожалуй, двину. Я ведь из города.
- Да-а, отлежаться тебе надо. Родные-то у тебя в городе есть? – спросил так, без интереса даже. Принятое решение воздвигло стену отчуждения, но друган неожиданно разговорился.
- Родные-то? Семья у меня в городе. Жена, дети.
- Квартира, наверное.
- И квартира есть.
- Квартира есть, и ты бомжуешь? Баба, что ли, из дому выперла?
- Никто меня не выгонял, сам ушёл, - проговорил Бич с некоторым раздражением в голосе, после длинной паузы объяснил: – Как завод развалился, в одно место устроюсь, в другое, в третье, как заговоренный. Года не проработаю, то банкротство, то сокращение.
- Так ты на заводе инженером, что ли, работал?
- Инженером, инженером, - скороговоркой вымолвил Бич. – Последний раз уволили, полгода болтался. Куда ни сунусь, везде отлуп. Так, по мелочам сшибал. Сам знаешь, что сшибёшь, то и пропьёшь. Втянулся. И пошло, и поехало. Злой стал, дома ссоры, скандалы. Как-то глянул на себя. Кто я? Обуза семье. В дом ни копейки, а за стол сажусь. Однажды вышел и не вернулся. Совсем ушёл. Вот уж скоро два года как скитаюсь, - Бич долго молчал, закурил, его опять замутило. Сделав пару судорожных затяжек, затоптал окурок. – Человек, Витюня, не может без пользы жить. Я не имею в виду инвалидов, стариков, это другое дело. Вот, если человек, здоровый, нормальный, как говорится, в расцвете сил, теряет цель, и пользы ни родным, ни близким, ни вообще людям не приносит, он теряет к себе уважение, а, потеряв уважение, ломается. Человек, Витюня, должен знать, что хоть кому-то, хоть какой-то одной-разъединственной живой душе приносит пользу. Чтоб хоть какой-то захудалый человечишка нуждался в нём, чтоб хоть какому-нибудь заморышу было важно, что он существует на белом свете, вот какая закавыка. Иначе жизнь теряет смысл. Иначе тьма, бездна, пропасть, полный и непреодолимый пат. И смысла нет, и прекратить своё никчемное существование сил нет, да и непорядок это, руки на себя накладывать. У человека, Витюня, есть разум, и разум не может существовать бессмысленно, в таком случае его требуется отключать, чтобы не маял душу.
Неискушённый слушатель подвёл резюме.
- Баба уж поди хахеля завела.
- Какой хахель? – Бич издал нечленораздельный звук. – Трое детей на шее. Я иногда хожу на свою улицу. Встану за углом, смотрю. На окна, на балкон. Кто-нибудь покажется, из дому выйдет. Вначале полегчает, а потом ещё хуже. Тоска.
Витюня прикурил новый бычок, лежал, закинув нога на ногу.
- А я три года отмотал. Вернулся, баба моя уже не моя, с другим живёт, всё сама решила, меня с порога шуганула. И пошла моя жизнь наперекосяк. Ни дома нет, про работу устроиться, даже говорить смешно. И сидел-то из-за бабы, из-за семьи. Помнишь, зарплату раз в год давали? Вот мы и толкнули с корешком кой-чего с родного предприятия. Вперёд наука, воруешь, так воруй миллион, а не буханку хлеба. Я вот, сравнить с тобой, человек неграмотный, восемь классов да ПТУ, уж куда понять, кого ты нагородил. А думаю так, что из гордости своей ты из дому ушёл. Ты раньше сколько получал?
- Перед перестройкой имеешь в виду? Ну, сколько? Из молодых специалистов уже вышел. С премиями, тринадцатой, рублей триста – триста пятьдесят выходило. Считать надо.
- Вот видишь, пускай даже триста. Значит, семью содержал. А тут дело так обернулось, что не ты бабу, а баба тебя кормит. Вот тебе и стало обидно.
- Так ты думаешь, я из гордыни в эту грязь опустился? А ведь и правда. Сам сколько раз думал, вот я какой, в мерзости живу, акридами питаюсь, но, если никому не нужен, то так мне и надо, - Бич встал, прошёлся вокруг костерка, попил воды, вернулся на лежак. – Но ведь это не грязная грязь, это чистая грязь. В мерзости живут, кто миллионы ворует, людей грабит, обижает, молоденьких дурочек развращает. Вот, где мерзость и грязь.
Витюня хохотнул.
- Ты свою гордость утешил, а баба одна с тремя детьми пластается. Кого ты маешься? Стал бомжем, твоё полное право, кому какое дело? Живи просто, нашёл чего пожрать, да где на ночь приткнуться, вот и все заботы. Да и благоверная твоя сама виновата. Знаю я их, бабью натуру, все они одинаковы. Знает же, зарплату не дают, деньги рисовать не умею, нет, пилит и пилит, пилит и пилит. И твоя тебе, наверное, всю плешь проела.
(продолжение следует)
Прикрепления: 2791907.jpg(14.1 Kb)


С уважением, АПК
 
eugenicsДата: Среда, 21.03.2012, 20:33 | Сообщение # 2
Долгожитель форума
Группа: Друзья
Сообщений: 3497
Награды: 62
Репутация: 70
Статус:
С днем Поэзии!!! flower

Философия - эта та система знаний, где можно ввести собственный закон.
 
КоломийцевДата: Понедельник, 23.04.2012, 08:56 | Сообщение # 3
Постоянный участник
Группа: Постоянные авторы
Сообщений: 212
Награды: 16
Репутация: 10
Статус:
Витюня хохотнул.
- Ты свою гордость утешил, а баба одна с тремя детьми пластается. Кого ты маешься? Стал бомжем, твоё полное право, кому какое дело? Живи просто, нашёл чего пожрать, да где на ночь приткнуться, вот и все заботы. Да и благоверная твоя сама виновата. Знаю я их, бабью натуру, все они одинаковы. Знает же, зарплату не дают, деньги рисовать не умею, нет, пилит и пилит, пилит и пилит. И твоя тебе, наверное, всю плешь проела.
- Нет, нет. Не прав ты. Причём тут это, пилит и пилит. Она и пилит-то, может, не из-за себя, а из-за детей. Я о другом. Не для того я на белый свет появился, чтоб подохнуть в этом крысятнике. Человеку не дано понять своего предназначения, так, по-моему. Вот, смотри. Гагарин, он же из самых простых, из какого-то захолустного городишки. Прадеды ремесленничали, может, крепостными были. Вот, весь гагаринский род существовал, чтоб явить миру его, Гагарина. Причём, заметь, не просто существовал, абы как, а по-настоящему жил. А если бы кто из этой цепочки выпал, и Гагарина бы не было.
- Гагарина не было, Титов бы полетел.
- Это так, конечно. Но я же не только Гагарина имел в виду. Королёва возьми, других. Может, моё предназначение быть звеном в какой-то неведомой мне цепи.
- Ну, ты свою роль выполнил. Цепочка дальше пошла. Кого тебе ещё надо?
- Так эту цепочку ещё закалить надо, чтоб звенья не развалились, не размякли. Человек не бурьян, сам собой не вырастет. А я вроде как сбежал, - закончил Бич уныло.
- Опять гордость заела? Тяжко жить тебе на белом свете. Как не поверни, всё тебе не так, всё-то ты маешься.
Витюня задремал, слышал сквозь сон вздохи Бича, шаги его, бульканье, когда тот пил воду. От гудков утреннего пассажирского Витюня проснулся. Полежав в полудрёме, нашарил бычок, закурил. Разогнав сон, поднялся, лежак пустовал. Витюня огляделся. Бич сидел на кирпичах против пролома, уперев подбородок в сложенные на коленях руки, и смотрел на грохочущий поезд.

Добавлено (23.04.2012, 08:56)
---------------------------------------------
Александр Коломийцев

ГАЛЧОНОК

рассказ

Худо ли, ладно, со скрипом или без задоринки влечётся жизнь человека по намеченной колее, из которой он и не помысливает выбираться. В какой-то момент где-то на периферии его существования промелькнёт сколок чужой судьбы, никоим образом не касающийся его собственной. Человек лишь краткое мгновение наблюдал неверный блик, и через миг блику этому предназначалось потухнуть в памяти, как явлению незначительнейшему и ничтожнейшему, но, - чу! – враз, вдруг всё изменилось. Изменилась и сама суть существования человека, и вектор его помыслов, стремлений разворачивается едва ли не противоположную сторону. «Враз» и «вдруг» происходит лишь для имярека страдающего леностью ума, не составляющего себе труд поразмыслить над причинами и следствиями. Душа человека цепенела, боясь пошевелиться и доставить себе боль. Оцепенение это ей самой опротивело, она ждала, жаждала толчка, катализатора, чтобы прийти в движение, окунуться в жизнь.

Панкратов намазал горчицей увесистый рубленный бифштекс, отделил вилкой изрядную его часть, и положил в рот сочащийся мясным соком кусок. Прижмурившись от острого дыха, старательно разжевал.

По вторникам и четвергам Панкратов наносил плановые визиты любовнице. Сегодня был вторник.

Встречи проходили по исподволь установившемуся распорядку – вначале трапеза, для обеда поздно, для ужина рановато. Затем наступала очередь интима. За столом Татьяна пересказывала случившиеся с ней события, вспоминала обиды на дочь, ссоры на работе, чувства, которые испытывала во время ссор и перепалок. Любовник ел, слушал, кивал головой и вставлял междометия.

От загруженного вкуснотищей желудка, по телу разливалась истома, приятная слабость, голову заволакивал туманец безмятежности. Утоляя жажду после острых блюд, Панкратов выпивал стакан шипучки из капроновой бутылки, складывал обеденный прибор и говорил комплименты Татьяне, нахваливая кулинарные способности хозяйки. Та деловито составляла грязную посуду в раковину, и уже после этого следовала чашка «Нестле» или «Максвелл хауза» в сопровождении сигареты.

Дождавшись, когда в ванной хлопнет дверь, Панкратов умывался, чистил зубы, шёл в спальню. Татьяна ждала в постели, укрывшись с головой одеялом.

Носом, губами Татьяна тыкалась ему в плечо, шептала: «Ты добрый», а через минуту говорила в голос: «Пора!», и, набросив халат, спрыгивала с кровати. Стремительный переход от любовной расслабленности к торопливой действительности стал нормой, и не вызывал потрясения.

Однажды, в постели, когда Татьяна, повернувшись к нему спиной, натягивала халат, спросил: «Скажи откровенно, я тебя интересую, как мужик, или как слушатель?» Поднявшись, она рассмеялась, и ответила: «Не издевайся. С бабами не поговоришь. Через слово перебивают, и начинают про своё, мне это не интересно. А ты слушаешь и слушаешь. Выговоришься, и на душе легче».

Год назад Панкратов сделал предложение. Управившись с окороком истомлённой в духовке индоутки, и выслушав очередной плач одинокой женщины, едва не с позёвыванием вымолвил:

- Давай поженимся.

Татьяна смолкла на полуслове, расфыркалась и постучала согнутым пальцем по лбу.

- И как ты такое мероприятие себе представляешь? У тебя взрослые дети, у меня взрослеющая дочь. Мне как, белое платье с фатой на бракосочетание надевать? А потом, по старинке цветы к памятнику положим, или по-новому, в церковь, к попу пойдём?

Доев салат, фигура требовала сбережения, но аппетит давал о себе знать, Татьяна грубовато, но откровенно изложила свой взгляд на их отношения.

- Тебе нужна баба, мне – мужик. Ты мне подходишь, я тебе, наверное, тоже, иначе бы не таскался через весь город. Встретились, получили, что хотели, и разбежались. Чаще встречаться не получится, обстоятельства не позволяют, можно бы реже, да самой охота. Так что, в самый раз. Какого рожна тебе ещё надо? А сходиться – дети засмеют, да и не та у нас любовь, что друг без друга жить не можем. У тебя свои привычки, у меня – свои, вместе жить – друг к другу подлаживаться, а я этого не хочу. Так что, не будем об этом. Или ты так, чтобы меня пожалеть?

Панкратов пожал плечами.

- Не знаю, само вырвалось.

- Не жалей, не стоит. Я только перед тобой на судьбу плачусь.

Получив обязательный поцелуй, Панкратов разблокировал внутреннюю дверь. Щёлкнув замком, толкнул наружную, бронированную. Та подалась с неприятным скрежетом.

- Дай хоть растительного масла, петли смажу, - обернулся к провожавшей женщине, но любовница нетерпеливо подталкивала в плечо.

- Иди уже, времени нет, скоро дочь вернётся. Сразу, как пришёл, смазать надо было, каждый раз одно и то же.

Зябкое дыхание поздней осени заставило передёрнуть плечами и надвинуть поглубже шляпу. Ненастье стояло вторую неделю, и конца-края ему не предвиделось. Дождавшись разрыва в бесконечной веренице отечественной и импортной автотехники, обильно поливавшей тротуар грязной водой, наскоро пересёк улицу, выйдя прямиком к автобусной остановке. Непогода или «криминогенная обстановка» были тому причиной, но возле бетонного козырька маячила одна-одинёшенька, ставшая уже знакомой, согбённая фигурка.

Прошлый раз он увидел его, кажется, в прошлый вторник. Щупленький мальчишка в болоньевой куртке, неопределённого, какого-то бордового цвета, перешёл от продуктового к видеокассетного «комку». «Ишь, ты, на макароны смотреть неохота, на голых баб интересней. В таком-то возрасте! Однако, и холодно же шпингалету…» - додумать не успел, - подрулил автобус, и, спасаясь от колючего ветра с дождём, Панкратов нырнул в тёплый салон.

В четверг, это помнилось точно, мальчонка стоял, повернувшись спиной к дразнившей яствами витрине. Лыжная шапочка, плотно облегая голову, закрывала уши, в тщётной надежде защитить шею, топорщился воротник, руки прятались в карманы. Он искоса оглядел бледненькое личико. Щёки украшали тёмные пятна, словно кто-то неведомый, нагло неумолимый, зло хватал детское лицо нечистой пятернёй, и оставил на нём то ли синяки, то ли следы грязи. «Экий галчонок, и что дома не сидится? Приключения ищет? Мало их пропадает без следа и отклика. Намылить бы как следует шею родителям». Мысли были ленивыми и неинтересными, не угасшие ощущения недавних утех заслонили от Панкратова улицу, скрип тормозов заставил вздрогнуть. «Галчонок» поднимался по ступенькам автобуса.

- Дяденька, вы не дадите мне пять рублей?

На Панкратова смотрели серьёзные глаза с просьбой, но без обычного в подобных ситуациях подобострастия, словно Панкратов был для мальчишки не чужим и незнакомым дядькой, а близким родственничком, и ссужать племяша рублями являлось для него обычным делом.

- Я не ношу с собой деньги, по проездному езжу, - просьба рассердила беспардонностью – хоть бы просил с чувством. Развелось их, попрошаек, обнаглели вконец.

Глаза, блеснув слезинкой, увяли, раздалось шмыганье.

- На что тебе деньги? Сигарет купить? – спросил сыто и враждебно.

- Нет. Вермишели пачку. Пять рублей не хватает. Приеду, сварю, - мальчуган, скрывая дрожь подбородка, опустил голову, говорил резко и отрывисто. – Не ел сегодня.

Отцовская память подсказала – так разговаривают дети, оскорблённые незаслуженной обидой.

- А когда же ты ел? – вопрос вырвался машинально, сам собой.

- Вчера. Утром, - ответ прозвучал, словно оправдание перед родителями за не съеденный суп.

Панкратов вгляделся в лицо Галчонка. Тень под левым глазом принятая вначале за следствие неверного освещения, оказалась приличным синяком. Глаза, не скрываясь, блестели. Природа такого блеска Панкратову была хорошо знакома.

«Чёрт, мальчишка и вправду голоден». Мелочь со сдачи, чтобы не возиться с кошельком, обычно высыпал в карман. Нащупал монету поувесистей, явно не пятак, жмотничать не стал, и протянул монету мальчишке.

- Вот держи, десять рублей. Хватит?

«Племяш» цепко сжал деньги, секунду поразмышлял, сказал уже как своему, не чужому:

- Пожалуй, пока автобуса нету, за угол сбегаю, там хлеб продают. А то вермишель пока сваришь, ещё и заругаются, что мешаю.

Забыв поблагодарить, Галчонок развернулся на месте, и, твёрдо топая по асфальту, мигом умчался.

«Вот же прохвост, надул-таки. Такой малец, а какие способности!» - Панкратов покачал головой и закурил. Подошёл «коммерсант» надобного маршрута – обычные автобусы незаметно куда-то исчезли, - но нечто неведомое, неизъяснимый интерес не позволил сдвинуться с места. Небо набрякло сыростью, пошёл мокрый снег, и через минуту он подосадовал на себя за трудно объяснимую блажь, вынудившую зябнуть на улице, а не сидеть в тёплом автобусе. Панкратов передёрнул плечами, поднял воротник, сунул руки в карманы. В голове блуждали скучные, десятки раз пережёванные мысли.

Роман с Татьяной длился два с половиной года и из любовного приключения перерос в устойчивую связь с элементами устоявшегося, пресноватого супружества. Нельзя сказать, что женщина, дважды в неделю ложившаяся с ним в постель, обрыдла, и он не знал, как с ней развязаться, совсем нет. Их отношения давно стали привычными, не выходили из накатанной колеи и утратили вкус новизны. На данном этапе жизни это не только устраивало, полностью соответствовало душевному состоянию. С некоторых пор Панкратов всячески избегал любых перемен, способных нарушить обретённый покой.

Познакомились они на кладбище, куда Панкратов пришёл проведать жену. В годовщину смерти, неделю назад, был здесь с детьми. А в ту субботу исполнялась другая годовщина – день знакомства. При жизни жены эта дата начисто стёрлась из памяти, она-то наверняка помнила, тут вдруг осенило - проводы зимы, музыка, разбитные краснощёкие бабёнки в цветастых шалях, продающие напитанные маслом вкуснецкие блины и чай из пузатых, сияющих начищенными боками самоваров, смешливые девушки, ранние тепличные тюльпаны…

Татьяна сопровождала подругу. С «Жигулями», на которых приехали женщины, случилась авария – пришлось менять колесо. Панкратов, проходивший мимо, и которому машина загораживала путь, взялся помочь. Устанавливая домкрат, поскользнулся и уселся в лужу. Дамы, потупя глазки, деликатно хихикали, прикрываясь ладошками. Татьянина подруга объявила: «Я, конечно, не Эдита Пьеха, но поскольку вы пострадали из-за меня, брюки вам вычищу». А ещё через неделю Панкратов с Татьяной стали любовниками.

За спиной послышался звук медленных шагов, сопровождаемый громким посапыванием. Панкратов обернулся – на остановку возвращался Галчонок. В левой руке изголодавшийся пострел держал буханку хлеба, в правой горсти сжимал крошившийся ломоть.

- Тридцать пятый не подходил? – спросил, продавливая в горло непрожёванную мякушку.

- Нет, не было ещё, - сообщил Панкратов дружески, обрадовавшись появлению мальца. Его подозрения оказались неверными, и, развеявшись, уступили место участию. – У тебя дома-то есть кто? Родители?

- Та-а, нету их, - последовал неопределённый ответ.

- Ну, а дом-то хоть есть? Ты где живёшь? – спросил Панкратов с обычной взрослой снисходительностью к несмышлёнышу, но, между тем, по-настоящему всерьёз.

- Есть квартира, да говорят, чтоб убирался – продана. Пока пускают ночевать в коридоре.

- Как так продана?

- Я не знаю, сказали, продана – уходи. Пожалели, вот, ещё неделю разрешили ночевать, - уняв острый голод, Галчонок разоткровенничался, голос окреп и подбородок не вздрагивал. – Хотел к дядьке уехать, у него хозяйство, жить можно. Сам приглашал – приезжай, работать будем, с голоду не помрём. Так до него билет сто двадцать пять рублей стоит, и там ещё километров семь, Ну, там бы я пешком дошёл, подумаешь – семь кэмэ. Так не берут без билета, я спрашивал. Ругаются…

- Так и что же ты, - сделав глотательное движение, медленно и растерянно, без вопросительной интонации, произнёс Панкратов.

- Та-а, вот, у хозяина работаю, прибираюсь. Обещал за неделю три сотни дать. Сегодня неделя как раз, спросил, он разозлился. Говорит – плохо работал, ещё давай, тогда заплачу, - мальчишка вздохнул и попробовал отфутболить пачку из-под сигарет, но та, намокнув, развалилась от удара и распласталась на асфальте.

- За триста рублей в неделю?

- Да мне только на билет, - шмыгнул Галчонок. – Он ещё кормить обещал.

- Да как же он тебя кормит, если ты сутки не ел?

- Ну, не всегда…

- А сегодня, значит, вообще, синяком накормил, - Панкратову захотелось длинно и забористо выматериться, но сдержался при ребёнке. – Синяк хозяин поставил? – слово «хозяин» произнёс, сделав над собой усилие.

- Так получилось, - подбородок опять вздрогнул, и Галчонок, блеснув глазами, заглянул в зрачки неожиданно подобревшего незнакомого дядьки.

А в памяти «дядьки» неведомые, самоуправные процессы явили молодого, сытого, хорошо ухоженного лоботряса, как громом поражённого контрастами людской доли.

…Братцы, помилосердствуйте! Братцы, помилосердствуйте!..

«Господи ж, боже мой! – ужаснулся Панкратов: - Да в каком веке мы живём?»

- А вот и мой автобус! – сообщил Галчонок, торопливо запихивая остатки хлеба из правой горсти в рот.

К тротуару подкатывала светло-бежевая угловатая коробка, размалёванная рекламой. Надписи размещались броско, в хорошо продуманном беспорядке, но выполненные на чужом языке, воспринимались, как намалёванные.

- У тебя на билет-то есть деньги? – Панкратов загрёб всю мелочь и сунул её на ходу в карман мальчишке.

- Спсб, - пробормотал тот с набитым ртом.

Качнувшись, коробка укатила, унося с собой нового панкратовского знакомца.

«Ведь у меня пятисотка в бумажнике лежит. Не обеднел бы. Жадюга-а! – думал о себе с отвращением. – Сын дома, продуктов бы накупил, прожил бы как-нибудь. Жадюга-а!»

От стыда у Панкратова покраснели уши: он, здоровый, хорошо накормленный мужик, не пожалел изголодавшегося ребёнка. Не глядя на случайных попутчиков, прошёл в середину салона на свободное место, а мысль продолжала язвить: «Надо было задержать, расспросить, помочь. А он даже втихомолку обрадовался, что мальчишка уезжает, избавляя от докучливых хлопот и необходимости что-то предпринять».

…И что оно такое, господи, делается на свете. Такое делается, что если в газеты написать, то не поверят люди… И когда всему этому конец будет!..
…Никогда, Павел Михайлович, этого не было, чтоб докторши на реке бельё полоскали! Ни в одних странах этого нет!.. …Верно вы изволили определить, что всё это невероятно! Глазам не верится…
…Ах, как бы пригодились теперь все эти разбросанные рубли, трёхрублёвики, десятки…

Всё повторяется, мы возвращаемся на старые круги. Кто пять минут назад смотрел ему в глаза? Грядущий неистовый народный мститель, который лет через семь – восемь, без страха и упрёка, не щадя ни своей, ни чужой жизни, с автоматом в руках примется восстанавливать попранную справедливость? Или будущий безжалостный рыцарь ночи, бестрепетной рукой из-за пары никчемных бумажек отнимающий первые встречные жизни? Во всяком случае не пресмыкающийся, взгляд не тот. Этот «Пепси» не выберет, и за «Клинским» не побежит. Отольются ещё нынешним «хозяинам» детские слёзы. А сам-то он кто для него? Сытый равнодушный дядька-жадюга, сунувший жалкую мелочь, которой и на буханку хлеба не хватит. Кто знает, чем обернутся гроздья гнева, созревающие в душах бесприютных, пришибленных галчат. С голодухи «Пепси» не выбирают, и терять им нечего. Галчата вырастут, окрепнут, вознегодуют, и мы вновь вступим на круг кровавого ада, и изменить тогда что-либо будет невозможно. Что-то надо делать? Но что?

После неожиданной, и ошарашивающе реальной кончины жены Панкратов крепко пил два месяца. К свалившейся нежданно-негаданно утрате был абсолютно не подготовлен, и это выбило из колеи. По статистике сердце чаще не выдерживает у мужчин. В их семье оно не выдержало у жены.

Супруга готовила ужин, а он сидел у телевизора. Свист пара, бульканье закипевшего чайника доносились даже в гостиную. Этот звук, путаясь с голосами, звучавшими с экрана, раздражал, и Панкратов сердито – неужели некогда выключить горелку – отправился на кухню. Жена, большим, осевшим комом, лежала на рассыпанном по полу печенью. Жизнь ещё теплилась в её теле, но сама она уже не могла сказать последнее «прости!»

Воспоминания о том дне перепутались, и не разделялись по времени, а выступали слепленной из разных осколков мозаикой – дочь, обеими руками зажимавшая рот, белые халаты, округлившиеся глаза сына, его собственные руки, которые он то стискивал, то засовывал в карманы, но они всё равно, не переставая, дрожали, и хруст, хруст печенья под ногами…

Дочь переполошила друзей и те, взяв однокашника и старого товарища в оборот, остановили на самой грани. К нормальной жизни он вернулся, но работу потерял. Найти другую, соответствовавщую его уровню, оказалось немыслимым. На той работе, на которую Панкратову помогли устроиться, его величали не Константином Григорьевичем, а фамильярно называли Костей, но платили исправно, и обещали в недалёком будущем довести зарплату до кругленькой суммы в десять тысяч рублей. Он словно бы и радовался сложившимся обстоятельствам – новая ипостась не принуждала «крутиться», и позволяла жить наедине с собой. За квартиру они рассчитывались с сыном по очереди, свои жизненные запросы Панкратов свёл до минимума, оставалось на символическую помощь дочери и букетики любовнице.

Дочь, это произошло через полтора года после смерти матери, ещё до знакомства с Татьяной, вышла замуж, и жила отдельно с мужем. Молодые предпочитали арендовать квартиру и отдавать за независимость едва не половину зарплаты. Дочкин муж, по мнению тестя, работал по двадцать шесть часов в сутки, но едва набиралась требуемая сумма для покупки квартиры в рассрочку, как цены в очередной раз подскакивали. Аппетиты молодоженов съёживались, как шагренева кожа – на повестке дня стояла уже не двухкомнатная квартира, а однушка-малосемейка. Дабы приблизить исполнение дочкиной мечты, Панкратов в свободное время рыскал по городу в поисках случайного заработка, и не брезговал никакими, даже чёрными занятиями, лишь бы расчёт производился тотчас же. Он обрёл знакомства в мире, которого раньше не знал, в нечаянных, на неискушённый взгляд, ватагах его признавали своим, и принимали в компанию. Здесь царили собственные законы. Одиночек, дерзнувших переступить стадные обычаи, учили жестоко, и без рыцарских правил: не до первой крови, а так, чтобы неповадно было. Мизерные дивиденды с вечерних и воскресных прогулок копил, приплюсовывал накопления с основной зарплаты, и набрав тысчонок пять, отдавал сыну. Тот обращал взяток в доллары, округляя в большую сторону от себя, но пускать накопления в оборот Панкратов не позволял.

Сын, хотя и родился на три года раньше сестры, в обозримом будущем связывать себя узами Гименея не предполагал, и жил с отцом. Служба сына Панкратову не нравилась – работал не по специальности, исполняя обязанности то ли коммивояжёра, то ли мененджера и дней по пятнадцать в месяц бывал в отлучке. Последний год раскатывал на «какой-то марке», объясняя, что машина не его, а собственность фирмы. Да и, вообще, интересы и устремления сына кардинально рознились с теми стремлениями, которыми в его годы жил Панкратов. И они, питая тёплые и родственные чувства, живя бок о бок, всё более и более отгораживались друг от друга.

Возможности содержать любовницу, как подобает настоящему джентльмену – развлекать в клубах, выводить в рестораны или театр, до которого когда-то был большой охотник, дарить милые дамскому сердцу вещички и безделушки, облегчающие мужские кошельки – таких возможностей Панкратов не имел. Траты, которые мог себе позволить, распространялись на несколько букетов в год, да два – три флакончика духов к Восьмому марта, дню рождения да к Новому году. Вынужденное крохоборство язвило самолюбие, и, блюдя мужское достоинство добытчика, периодически заявлялся к любимой женщине с пакетом, набитым продуктами. В такие дни Татьяна гневалась. Работала она в перекупочной фирме, и доходы, хотя и далёкие от «новорусских», имела намного выше «дивидендов» сердечного друга. Вообще, сердилась она лишь по двум причинам – из-за продуктов и случайных встреч приходящего мужчины с дочерью. Почему-то такие встречи ей не нравились.

Последние годы Панкратов существовал по привычке, заключив свой маленький мирок в твёрдую непроницаемую скорлупу. Тело, мозг жили обычной жизнью, но тот мозговой центр, в котором заключено собственное «я», центр, ведающий самой сущностью человека, и определяет его как личность, находился в коме. С уходом жены он потерял точку опоры. Предприятие, на котором Панкратов вступил в трудовую жизнь ещё зелёным молодым специалистом, худо, бедно ли, но держалось на плаву, хотя и здесь происходили большие перемены. Дело, которое занимало его жизнь, сменили делишки. Словно бы большого, взрослого человека принудили строить песочные домики, на полном серьёзе уверяя, что это важное занятие. И, вообще, что за проблемы, если деньги за это платят. Такая жизнь рождала внутренний дискомфорт, приводила к разладу с самим собой и всем миром. Жена являлась стабилизирующим началом, не позволяющим впасть в полную душевную анархию. Она была нужна ему, он был нужен ей. Вот этой точки опоры он неожиданно лишился.

У дочери появился новый объект для заботы, и, хотя не обходила отца вниманием, всё же тот отодвинулся для неё на второй план. С сыном общение ограничивалось взаимным подтруниванием. Сын дал ясно понять, что сейчас совсем иное время, в опыте, в советах отца не нуждается, как не имеющих практического значения.

На бушующий окрест мир Панкратов выглядывал из своей скорлупы с равнодушным скепсисом. Старые друзья всё более и более отдалялись, новые знакомые не вызывали тёплых чувств. Заботы и чаяния сослуживцев представлялись мелкими, незначительными и вызывали усмешку, а не сочувствие.

Константин Григорьевич понимал, что ведёт осмеянное на все лады растительное существование, но не укорял себя за это, а, наоборот, утверждался в таком образе жизни. Он чувствовал себя сгустком потенциальной энергии, которая в нужный момент плеснёт протуберанцем, и перейдёт детям. Они молоды, глупы, не ведают о тех минутах, когда одно лишь родительское сочувствие, и существование в жёстком беспощадном мире укромного места, где можно преклонить голову, которой коснётся ласковая ладонь, окажется весомее любых кругленьких сумм. Никакие иные заботы не тревожили его сердце.

И вот от короткого взгляда, полного мольбы, крика, боли, скорлупа, взращённая с таким трудом, и оберегаемая с превеликим тщанием, треснула и рассыпалась.

Его просили, молили о помощи, а он, заплесневевший сухарь, утвердившийся во мнении, что все и вся вокруг обманщики и выжиги, брезгливо устранился. Одинокий, затравленный жизнью мальчишка с детской непосредственностью почувствовал в нём, незнакомом и чужом, родственную, такую же одинокую и измученную душу, потянулся к нему, надеясь обрести сочувствие и защиту, а он, взрослый и мудрый, не понял, не разглядел.

Панкратов не вынес самоедства, и на следующий вечер поехал не на металлобазу, а на Татьянину остановку. Замысел его был прост – взять мальчишке билет, кстати, он даже не знает, на поезд или автобус, купить чего-нибудь съестного, дать на дорогу пару сотен рублей. Потоптавшись на ветру и холоде битый час, но, так и не встретив подопечного, вернулся домой. Уехал ли Галчонок к родственнику, нанялся к другому «хозяину», или же согнанный с квартиры, нашёл пристанище в ином месте, осталось неизвестным. Встретиться более не пришлось.

Душа Константина Григорьевича болела. Извечные русские вопросы лишали сна, язвили. От былого покоя не осталось и следа. Вместо тягучих дум появились мысли, конкретные, болезненные.

«Как же мы допустили, что на наших улицах христарадничают голодные дети? Будем ли прощены, оставив на произвол судьбы, не обогрев, не накормив? Как же исправить всё это безобразие?» На смену этим мыслям приходили другие: «Да ведь не я один такой особенный и совестливый на всём белом свете. Наверное, масса людей думает так же. Нужно найти их, и объединиться. Вместе найдём выход. Я не миллионер, раздавать милостыню не могу, да и не решение это».

Встал вопрос, где искать единомышленников. «Коллег» по работе заботили совсем иные проблемы, от старых друзей он как-то отдалился, кто, чем дышит ныне, не ведал. Да ведь и не придёшь к человеку с бухты барахты решать мировые вопросы.

Душа Константина Григорьевича проснулась от спячки.

В рассказе использованы выдержки из произведений Льва Толстого «После бала» и А. П. Чехова «Кошмар».


С уважением, АПК
 
NikolayДата: Вторник, 24.04.2012, 18:00 | Сообщение # 4
Долгожитель форума
Группа: Заблокированные
Сообщений: 8927
Награды: 168
Репутация: 248
Статус:
Ну, а где же продолжение??

Редактор журнала "Азов литературный"
 
КоломийцевДата: Суббота, 28.04.2012, 11:52 | Сообщение # 5
Постоянный участник
Группа: Постоянные авторы
Сообщений: 212
Награды: 16
Репутация: 10
Статус:
Nikolay,
Продолжение рассказа "Бич" находится над рассказом "Галчонок".

Добавлено (28.04.2012, 11:52)
---------------------------------------------
Александр Коломийцев

Л.С.К. посвящается

ПИСАТЕЛЬ И МУЗА

(мистическое рондо)

Стояла особенно любимая Аркадием Сергеевичем пора – середина ясной сухой осени. Под настроение, в некоторые из таких тихих дней он подымался необычно рано и отправлялся в старый заброшенный городской парк. В ранние часы воздух ещё был свеж и не успел пропитаться автомобильным чадом, к тому же, утром в парк ездить было намного удобней, чем днём. В это время трамваи бывали битком набиты, и удавалось избежать общения с кондуктором. На заре возрождения, когда бездушные стальные автоматы и кассы, олицетворявшие в городском транспорте беспощадность тоталитарного режима, только-только заменили на живых людей, это получалось намного легче. В те, самые первые призывы, в кондукторы пришли в основном интеллигентного вида дамы, не забывавшие говорить слова «извините», «пожалуйста», «спасибо» и не за какие деньги не желавшие ронять своё достоинство в трамвайных перебранках. Но время двигалось вперёд, и интеллигентные дамы исчезли. То ли их возродили, то ли они сами возродились до необходимого кондукторского уровня, но взгляд Аркадия Сергеевича перестал на них действовать, а от окрика: «Там, на заду! Мущ-щина в куртке!», у него начинались судороги в животе.
Парк, в который он ездил, назывался «Комсомольско-молодёжный». Разбили его на бывшем пустыре ещё энтузиасты тридцатых годов. С тех пор каждую весну он становился ареной кипучей деятельности организованной молодёжи. В нём проводились школьные, студенческие, комсомольские субботники, подсаживали молодые деревца, обихаживали старые. Парк разрастался и пионерско-комсомольских рук хватало только на центральную часть. Здесь располагалась обязательная танцплощадка, летний кинотеатр, прямые широкие дорожки были заасфальтированными, продавалась газированная вода и мороженое, в вечернее время всё заливал яркий свет фонарей. Самой примечательной и знаменитой была его обширная левая часть, примыкавшая к больничному комплексу. Была она заброшенной и неухоженной, тропинки здесь вились натоптанные, без всякого искусственного покрытия, люди с мётлами, секаторами и пилами появлялись всё реже и реже. С наступлением темноты эта часть парка освещалась только блеском звёзд и улыбкой хитрющей луны. В тёплые летние ночи в шелест листьев вкраплялись вздохи, вскрики, стоны и другие звуки, сопровождающие любовные утехи. Благодаря этому обстоятельству, весь парк в городском фольклоре именовался алиментным. Но те идиллические времена, когда слово «партнёр» не имело никакого отношения к интимному воркованию, давно канули в Лету. После нескольких шумных дел, случившихся здесь и прогремевших на весь город, любовные парочки обходили стороной бывшую свою землю обетованную и искали уединение в другом месте.
Не доходя до боковой дорожки, Аркадий Сергеевич, уколов лицо хвоей, прошёл сквозь строй мохнатых елей и миновал аллею обнажённых берёз. За ней начинались настоящие заросли. Городские звуки: шум автомобилей, перезванивание трамваев, голоса людей, словно оказались за стеной и доносились сюда приглушёнными. Он сорвал с ранетки горсть сморщенных первыми морозцами плодов и отправил в рот. Яблочки были горьковато сладкими, их холодная мякоть расплывалась во рту. На рябине сидел важный красногрудый снегирь и, коротко взглядывая на Аркадия Сергеевича одним глазом, лакомился ягодой, быстро тюкая клювом. Почти все деревья стояли голые, только на клёнах висели праздничные листья. Воздух был сух и пах морозом. Приближающаяся зима очистила его от всякой пакости, и мир погрузился в хрустально-звонкую тишину. Аркадий Сергеевич бродил среди развесистых кустов черёмухи, буйной поросли клёнов, убежавших от подруг берёзок, откуда-то взявшейся здесь дикой смородины. Иногда нога ступала на сухой сучок, он ломался с громким треском, звук хрустко дробился и тишина рассыпалась хрупкими льдистыми кристаллами. Когда-то, в семнадцать лет, Аркадий Сергеевич написал стихи первой любимой. Стихи так и остались единственными и первыми, чего нельзя было сказать о любимых. Поэтические строчки забылись, лицо любимой почти стёрлось из памяти, а слова о тишине и дробящихся звуках запомнились и жили в тайниках души. Их Аркадий Сергеевич берёг, как самое сокровенное, и никогда не использовал. Как-то он встретил в книге подобное выражение, потом похожие описания встречались неоднократно. У него появилась досада, кто-то исподтишка подсмотрел его мысли и употребил их. Мысли, конечно, никто не подсматривал, но Аркадия Сергеевича преследовало ощущение, будто чужой человек пользовался его зубной щёткой.
Аркадий Сергеевич трогал ветки, срывал багряные листья, подолгу смотрел на красные ягоды рябины, птиц, клюющих эти ягоды и всё больше и больше отгораживался от мира и уходил в самого себя, и тогда в его ушах начинали петь и изнемогать скрипки Сен-Санса. Рондо каприччиозо щемило и будоражило душу, повторяя и повторяя пронзительные мотивы. Сама душа Аркадия Сергеевича жила предчувствием чуда. Словно он вот-вот должен без памяти, с первого взгляда, влюбиться в тонкую, изящную женщину, которая ответит ему таким же бесшабашным чувством и мир расколется на две несоразмерные части: он, она и всё остальное прочее. Или же заблудившаяся в редакционных недрах рукопись, наконец, окажется на страницах журнала, а не в пыльном шкафу и можно будет накупить шампанского и пить его с друзьями и подругами.
Набродившись по одичавшему парку, так что щёки и всё лицо приятно свежело на утреннем заморозке, нажевавшись вдоволь подмороженных ранеток и рябины, Аркадий Сергеевич возвращался домой. В такие дни он не работал. Если бы он был верующим, можно было бы сказать, что душа его общается с богом. Но в бога Аркадий Сергеевич никогда не верил, и не собирался этого делать, когда были прожиты, как он сам отмерял свой срок, с лишком две трети жизни. Бога не было, но существовало нечто возвышенное и прекрасное, с чем соприкасалась душа Аркадия Сергеевича. Оно жило не вне, а в нём самом, в тайниках его души. Для общения с ним не требовалось слов, для этого нужен был особый настрой, который приходил именно в такие дни звонкой тишины.
Дома Аркадий Сергеевич слушал Моцарта и Чайковского. Из Моцарта предпочитал Сороковую симфонию, из Чайковского – Четвёртую. Вернувшись в свою квартиру, он перво-наперво проходил на кухню, ставил на газовую плиту блестящий чайник из нержавейки, выпивал объёмистую чашку крепчайшего свежезаваренного чая и выкуривал сигарету. Поставив пластинку на проигрыватель, ложился на тахту или усаживался в деревянное кресло, покрытое стриженными овечьими шкурами, подкрашенными им самим дубовой корой. Кресло, как предполагал Аркадий Сергеевич, лет сто назад вытесал какой-то умелец из цельного ствола лиственницы. Музыку он слушал с закрытыми глазами, а если это происходило в темноте, зажигал свечу. Внутренним взором он видел ликующие и мятущиеся, не находящие покоя души, волнующееся море, проносящиеся тени. Видения его были схожи с картинами импрессионистов, они не несли конкретных образов, он только осязал их внутренний смысл.
Заключительная часть Четвёртой сотрясала и будоражила его душу наравне с рондо каприччиозо. Слушая её, Аркадий Сергеевич представлял интеллигента, хохочущего над своей судьбой. Вначале видение было общим, Аркадий Сергеевич только чувствовал его и не мог понять причину гомерического смеха. Со временем оно обратилось в конкретный образ. Аркадий Сергеевич видел все детали, даже жирную поверхность комков глины, глянцевитую от соприкосновения с лопатой. Перепачканный интеллигент сидел на куче сырого грунта, выброшенного из свежевыкопанной ямы, и дико хохотал. То, что это интеллигент и именно российский, не вызывало сомнений, это было написано у него на лбу. Так перепачкаться мог только человек, незнакомый с грязной, черновой работой и вдруг кинувшийся рьяно выполнять ее. Потешаться над всем белым светом, собственной судьбой и самим собой, мог только интеллигент российский и никакой другой. Он-то, дуралей, ха-ха, копал котлован под новый фундамент, ха-ха, а вырыл собственную могилу. Ха-ха. Вон уже и похоронная процессия крестик, ха-ха, из осиновых, ха-ха, жердей сколоченный тащит. Другого материала, ха-ха, не нашлось? И попик, ха-ха, от нетерпения приплясывает, ха-ха, и кадильцем, ха-ха, из стороны в сторону помахивает. Ха-ха! Как же они его, живого-то?! Ха-ха, в могилку?! Он же, ха-ха, брыкаться будет! Ха-ха! Ещё попика, ха-ха, за нос укусит! Укушенный попик! Ха-ха-ха!

- * -

Правителя мучили кошмары. Днём, в реальной жизни, он ездил в бронированных автомобилях, жилище, рабочие кабинеты, залы заседаний, где он любил появляться в сиянии юпитеров и подобострастных улыбок, стерегли хитросплетения электроники. Ни один жест, ни один шажок присутствующих не ускользал от внимания недрёманных глаз. Сонмища секретарей, референтов, советников сдували с него пылинки и отгоняли прочь дурные вести. Каждое его движение оберегали многочисленные полки телохранителей. Он даже шутил, что они выглядывают из горловины унитаза. Правитель был большой шутник. Он любил повторять, что у него мягкая ладонь и крепкий кулак. Конец шутки он умалчивал. Ладонь – для верных подданных, кулак – для прочих. Прочих было значительно больше. Телохранители блюли покой и сон, но в сами сны они попасть не могли, и в них Правитель оставался один на один столпами подданных.
Каждый последующий сон являлся продолжением предыдущего. Действующие лица менялись, они были до того чёткими, что, даже проснувшись, Правитель видел их целыми днями, как наяву. Вначале все они были немыми и только тянули к нему руки и смотрели. Окровавленные юноши с ужасными, развороченными животами, с культяпками отрубленных рук и ног, а однажды среди них возник труп с торчащими вместо волос осколками черепа, и повадился являться каждую ночь. Растерзанные девы с отрезанными грудями и обожжёнными телами, грязные, одетые в рубище, костлявые старухи, голодные, посинелые дети. В первых снах они кружили вокруг Правителя в кровавых хороводах и только смотрели и показывали друг другу на него. Его злило их отношение к нему, как к неодушевлённому предмету. В их поведении он не усматривал ни грана приличий и уважения к нему, всё-таки он был правителем и владыкой, а они вели себя с ним, как базарные зеваки в балагане. Потом они заговорили. Говорили они негромко, но от зловещего тона их слов у Правителя лопался мозг.
«За что?» – спрашивали юноши. «За что ты отнял мою жизнь?» – спрашивал один, а остальные, вторя ему, открывали почерневшие рты с осколками зубов и вопрошали: «А мою?» Тот, с раздробленным черепом, ухмылялся судорогами: «Что, напился крови?» Правитель пытался посмотреть говорившему в глаза. Он не знал, зачем это нужно, но не мог преодолеть навязчивого желания. Наконец ему удалось заглянуть в чёрные провалы, зиявшие вместо вытекших глаз, и содрогнулся, увидев, открывшуюся бездну.
«Помнишь, ты обещал защитить, - говорили девы, - за что с нами это сделали? Мы хотели жить и любить, а теперь наши тела осквернены и мертвы. Ты говорил, что ты отец нам и нас ждёт прекрасная жизнь. Почему это случилось? Почему?» Старухи и дети, едва появившись, протягивали руки и вопили: «Есть! Мы хотим есть! Отдай наш хлеб!» Правитель кричал, топал ногами и размахивал кулаками, но они со злорадным хохотом и ужимками отдалялись на безопасное расстояние, и продолжали потешаться над ним.
Потом стал появляться он. Первый раз он показался в виде лёгкого парящего облачка. На следующую ночь он уже был виден ясно. Не касаясь земли, он парил над кровавой каруселью и молча смотрел на Правителя. Правитель не знал, как это у него получается, лицо его было закрыто капюшоном, но он отчётливо ощущал на себе вопрошающий взгляд. Правитель не видел лица призрака, но сразу же понял кто это. Это был Он. Он являлся теперь каждую ночь. Он досаждал Правителю. Правитель не мог в его присутствии кричать, топать, размахивать кулаками. Он не говорил ничего, только смотрел, не показывая своего лица, и это было хуже, чем, если бы он укорял.
Правитель знал, что это фантом, мираж, его нет, но он был. С каждой ночью он приближался всё ближе и ближе. Правитель видел, как Он беззащитен и не может причинить никакого вреда. Поняв это, Правитель успокоился и смотрел насмешливо и презрительно. Однажды он заметил, что мёртвые умолкли и растворяются. Их тела утоньшались и просвечивали, а завтрашней ночью они не появились вовсе. Пришёл только Он. Он, которого Правитель мог сшибить одним щелчком.
История повторялась. Всесильный прокуратор судил беззащитного Христа.

- * -

Писатель воспринимал идею Христа-страдальца и христианского братства двояко. Если брать эти идеи общо, абстрагируясь от причин, следствий, целей, идеи были понятны, он сочувствовал им и уважал их. Он симпатизировал и принимал несуразного князя Мышкина, детская душа которого совершила восхождение на Голгофу, благодаря поездке князя из умиротворённо-безмятежного далека в Петербург. Он видел в нём опосредованную идею Христа-страдальца, а вовсе не рыцаря бедного, и воспринимал, как поиск автора. Лет десять назад идея страдания, конкретизированная в Христе, существовала для него абстрактно, мало затрагивая чувства. Времена изменились так, что и вообразить было трудно, теперь, в перевёрнутом мире, разными людьми, и с разной целью, в сознание людей внедрялась идея бога и Христа. Сам Писатель идеи бога и Христа разделял на две. О боге без иронии он даже не мог думать – человек давно вырос из пелёнок и навязывать взрослому человеку детские привычки, он считал несерьёзным делом и расценивал потуги в этом направлении, как очередные интеллигентские бредни. Его мысли не сразу стали чёткими и ясными. Всё-таки реставрацией религии занимались не только попы и приспешники нового режима, но и люди, имевшие большой авторитет в обществе. Он видел на телеэкране и знаменитого седовласого киноактёра, прикладывающегося к батюшкиной ручке, слушал рассуждения о том, что причина всех наших бед в том, что мы забыли бога. Если теперь мы духовно возродимся и покаемся в грехах, души наши успокоятся, все беды будут нипочём. Это не убеждало. Вокруг себя он видел иное.
Вынужденный периодически вращаться в самых низших слоях общества, как губка воду, впитывающих в себя всё новых и новых людей, сошедших с круга, он знал, людям, добывающим физическим трудом кусок хлеба, идея о духовном возрождении через религию не только чужда, но и оскорбительна. Прозябая в нищете, они должны каяться и духовно очищаться, а те, кто низвёл их до полускотского состояния, в это время благоденствуют и бесятся от жира. Людям нужна не религия, им нужно совсем другое. Им нужна справедливость. Справедливость сейчас, на земле, а не на небесах. Религия же поддерживала сложившееся статус-кво.
Наряду с идеей реставрации религии, внедрялся другой тезис. Этот тезис заключался в доказательстве естественности происходящего. Он звучал отовсюду. С экранов, с газетных полос, со страниц новейших детективов. Политологи, артисты, творческие личности, телеведущие, претендующие на скромную роль учителей нации, авторы полицейских романов с острейшими и кровопролитнейшими сюжетами, проповедовали одно – мы вернулись к естественной жизни общества. Вначале подавался обязательный штамп о советском бытие, проработанный воображением автора, затем следовал вывод: мы были все как один нищими, поэтому жили в мире и дружбе. Сейчас всё вернулось на круги своя. Одни за вечерний выход в супермаркет тратят больше, чем другие получают за два месяца, одни ездят на иномарках, другие – и так далее. Всё это естественно, так и должно быть. Надо к этому просто привыкнуть. Каждый борется за собственное выживание, не надо никому завидовать и устраивать революции.
Восстановление миропорядка, при котором тысячи и тысячи сонь мармеладовых становятся грязью под ногами, сирые, пришедшие за милостыней, вместо неё получают пулю в лоб, а Кровавые убийцы превращаются в великомучеников, только потому, что получили по заслугам, такой миропорядок Писатель не считал «естественным процессом». Христос несёт утешение, но поддерживает положение вещей, приводящее всё к новым и новым страданиям. Да, бывают в жизни минуты, когда обмякшая и изнемогающая от мук душа ищет спасения и покоя. Но ей нужны нравственные силы, а не забвение.
Христос страдал за людей, но его страдания носили пассивный характер, благодаря им, в мире ничего не изменилось. Менялы вернулись в храмы, сильные не уставали угнетать слабых, сирые по-прежнему продолжали проливать слёзы и уповать на загробную жизнь. Идея Христа-страдальца проповедовала терпение и удерживала людей в повиновении. Поэтому, сочувствуя ей, Писатель одновременно отрицал её и даже считал вредной. Победить на земле Зло суждено совсем другому Христу. Мученичество во имя людей должно носить активный характер. Муки Прометея, принёсшего на землю Огонь жизни и превратившего полуживотных в людей, боль Данко, развёрзшего собственную грудь, чтобы светом Разума указать людям путь из дебрей мракобесия, были ему ближе страданий распятого Христа. Но Христа люди приняли, а Прометея считали сказкой. Человеку нужно не только избавление, но и утешение, ибо люди слабы и не все выдерживают долгий путь. Новый Христос должен соединить в себе обе идеи.

- * -

По раскладу, парой Аркадию Сергеевичу должна была стать девушка по имени Муза, но его усадили рядом с Инной. Муза приходилась какой-то родственницей Кларе, очевидно, дальней, потому что до прошлого года, когда он увидел её в прошлый раз, он никогда даже не слыхал о ней. А с Кларой и Юрием он вёл знакомство ого-го, Музино рождение тогда ещё и не планировалось. Он попробовал поухаживать за девушкой – подложить салатика, колбаски, но Клара в этот момент попросила свою юную родственницу принести из кухни недостающую вилку. Пока Муза ходила, вилка отыскалась за тарелкой, Аркадий Сергеевич, по своей привычке делать выводы, усмотрел в этом тонкий намёк. Муза понравилась ему с первого взгляда. Телесные формы её не отличались пышностью, но были приятны на вид, как раз во вкусе Аркадия Сергеевича. Таким женщинам дарят фиалки, гвоздики или букеты тронутых осенью листьев. Ещё с ними, касаясь плечом и переплетя пальцы, хорошо слушать Гайдна. В прошлый раз за Музой увивался какой-то мордастенький с цепким взглядом, а сегодня, в их второе молчаливое свидание, между ними стоял большой кувшин чешского стекла с каким-то прохладительным, и парализовал волю леденящий кларин взгляд. При современном уровне косметических средств, Аркадий Сергеевич путался в определении возраста представительниц прекрасного пола. По его предположениям, Музе ещё предстояло прожить пару лет до первого юбилея. По количеству и цвету румян, туши, помады, нанесённых на её лицо, чувствовался стиль. То же самое на лице Инны присутствовало в значительно большем объёме. Но возраст Инны несколько отличался от возраста Музы. Она была на три года моложе своего мужа Виталия, а Виталий на год старше Аркадия Сергеевича. Он не мог понять выражение взгляда девушки, она всё время уводила его в сторону. Но в обществе пожилых, по сравнению с ней, людей, к тому же родственников, она и должна была вести себя чинно. Аркадию Сергеевичу подумалось, что с его стороны довольно неприлично бесцеремонно рассматривать в гостях молоденькую девушку, и он перестал оборачиваться к ней.
Напротив них с Инной располагались Виталий с Юрием, а с торца стола, ближе к двери, как хозяйка дома, сидела Клара, Муза же занимала место с противоположного конца, слева от Аркадия Сергеевича. Между двумя рюмками, поддерживая светскую беседу, он спросил у своей соседки, как обстоят дела с распространением среди страждущего населения города герболаев. Инна, тут же отложив вилку, всплеснула коротенькими полными ручками, и, закатив от умиления круглые глазки, с упоением принялась расписывать благодарность людей, получивших из её рук исцеление. Рассказ её был настолько сочен и ярок, что даже Клара, компаньонка по герболаевским делам, промокнув губы салфеткой, недоверчиво на неё поглядывала. Обе дамы были энергичны во всех отношениях и по делам фирмы без страха вояжировали до самой столицы этой страны с дипломатом, набитым купюрами отнюдь не низкого достоинства. Фирма переживала расцвет. Оба супруга, хотя и работали на разных предприятиях, зарплату получали одинаково – не чаще трёх раз в год. Судя же по накрытому столу, обилию драгоценного металла, украшавшего пальцы, шеи обеих компаньонок, семьи не бедствовали, а даже наоборот. Аркадий Сергеевич, соорудив бутерброд из паштета, с увлечением поглощал его, кивая головой. К герболаевым он относился так же, как к кудеснику, умеющему считать до одиннадцати. Виталий с Юрием внимали, как люди, имеющие в своих хозяйствах курочек, несущих золотые яйца. Дамы не только вояжировали, но и имели честь присутствовать на презентациях и юбилеях, проводимых по разным поводам со всё большим и большим размахом. Общение со столичной жизнью, людьми самых широких взглядов не прошло бесследно, делало их сопричастными и позволяло с толком рассуждать на любые темы тёмного российского Ренессанса.
Высказавшись о заморских панацеях, врачующих плоть, Инна перешла к исцелению душ. Восторженность не покидала её, Юрию кое-как удалось прервать говорливую гостью и налить всем по рюмочке. Инна распространялась о возрождающихся храмах, тяге народа к духовному (ах, как это прекрасно!). Её муж Виталий глубокомысленно говорил: «М-да! В этом что-то есть». Лысеющий Юра пустился в пространные рассуждения о забытом боге. Аркадий Сергеевич насмешливо поглядывал и злил его своими усмешками.
- Между прочим, кому как не тебе, Аркадий, - говорил Юрий, - вникнуть в это. Обширнейшая для тебя тема. Почитай, что пишут. А ты?
Аркадий Сергеевич развёл руками.
- Я бы рад да грехи не пускают. Во всё поверить могу, а как подумаю о непорочном зачатии – всё, конец моей вере, - отвечал с резонёрской улыбкой. – Что у них всё-таки произошло в том сарае? Боженька пошептал, и Мария родила? Или то, что нужно, напряглось, проникло в предназначенное для этого место, и дальше протекал естественный процесс зачатия? Тогда почему оно беспорочное, если боженька возжелал Марию? А без этого вышеозначенная процедура просто невозможна.
- Ф-фу, Аркадий! Какие ты гадости говоришь! – воскликнула Инна и обиделась.
Юрий оторопело посмотрел на старого друга. Они соловьями разливаются, а он, вона, какие пули отливает.
- Ты бы, Аркадий, хоть Музы постеснялся! – с чувством и укоризной произнёс он. – Мы-то тебя знаем, уж за столько лет привыкли к твоим выходкам, но, извини, всему же есть предел. Ты закоренелый атеист и безбожник, мне тебя жаль, но это твоё дело. Но говорить такие вещи при девушке, которая нам в дочери годится, извини, брат, но мы не порнуху сейчас смотрим.
- Ничего, ничего, - вымолвила, не размыкая губ, девушка по имени Муза, - мне известны эти процессы, - она едва не произнесла «знакомы», но вовремя спохватилась.
Аркадий Сергеевич покосился на девушку и отметил её выдержку. Музу выдавали напрягшиеся уголки губ. Покажи сейчас кто-нибудь палец, последние оковы рухнут, и она будет хохотать до икоты. Что её так насмешило – духовная болтовня увешанных золотом дам или эротическое богохульство?
Аркадия Сергеевича понесло. К когорте вечных спорщиков ради спора, он не принадлежал, но в любой компании спорил обязательно. Отправляясь в гости, всякий раз говорил себе, что уж вот сегодня, ни с кем и ни за что, ни в какую полемику вступать не будет. Но как-то так получалось, совершенно неожиданно для него, что он заставал самого себя в пылу жаркой дискуссии, когда уже невозможно мило улыбнуться и повернуть всё в шутку. Спорил на такие темы и занимал такие позиции, специально выбирал их, что ли, отстаивая которые, оставался в меньшинстве, а если говорить точнее, то в одиночестве.
Наскоки четверых друзей заставили Аркадия Сергеевича поёжиться. Все пятеро, не считая Музы, состояли в многолетней дружбе-знакомстве. С Юрием они были однокашниками по институту и работали на одном заводе, пока Аркадий Сергеевич не ушёл на вольные хлеба. Не задевала его только Муза, остальные по долгу дружбы в выражениях особо не стеснялись. Муза грызла сухарик и с интересом наблюдала.
Клара вообще не понимала, как можно в наше время относиться к религии подобным образом. Круглощёкий Виталий в основном работал челюстями и вилкой, как на самого господа бога, так и на одухотворённые взгляды жены, ему было наплевать, но он не любил ссориться с ней по пустякам, для ссор хватало более веских причин, поэтому он солидно поддакивал Инне, и говорил междометия.
Юра, высказавшись нелицеприятно о взглядах Аркадия Сергеевича, умилялся открывающимся храмам и бодрым батюшкам. Первые он сравнивал с парткомами и партбюро, на которых давали вздрючку, вторых с секретарями, крутившим хвоста. Юра занимал должность начальника цеха и в прошлом был членом, поэтому говорил со знанием дела. Церковь открывала отдушину для измаявшихся душ. Священники, в отличие от секретарей, не требовали держать ответ за невыполненный план и игнорирование просьб трудящихся. Они несли покой всем, и сильным, и слабым.
Инна, пребывая в экзальтированной эйфории от собственных слов, толковала о чёрствости и тупости закоснелых душ и продолжала восторгаться тягой народа к духовному, где она общалась этим народом, оставалось загадкой, и возрождением храмов. Между тем, Аркадию Сергеевичу было доподлинно известно, что поддержка духовного возрождения присутствующими носила чисто умозрительный характер. Материальная сторона касалась исключительно свечек на пасху и ношением дамами золотых крестиков, более походивших на модные украшения, чем символы веры.
- Кто для бога человек? – спрашивал Аркадий Сергеевич и сам же отвечал: - Червь! Человек угоден богу, когда он нравственно раздавлен, а пока он личность, для бога он грешник. Возрождать можно человека, а не червя. Ведь учили же вы когда-то в школе – человек это звучит гордо! Неужели вы всё так быстро забыли?
Он даже призвал себе в помощь Льва Толстого и Фёдора Достоевского.
- Уж, если такие умы не приняли христианского бога! – воскликнул, вскинув вверх кисти рук, - то, извините, ребята, чего вы хотите возродить?
- Толстой не принимал церковного бога, у него были расхождения с церковью, но Достоевский? По-моему, ты что-то путаешь, Аркаша, - Клара, когда хотела позлить, всегда называла его уменьшительным именем. – Насколько я понимаю Достоевского, он был религиозным человеком и соответственно писателем, придерживавшимся религиозных взглядов.
- Достоевский не признавал бога? Интересно! – высказался Виталий и вонзился зубами в куриную ножку, обильно сдобренную кетчупом, потихоньку, на всякий случай, опустив взгляд на пиджак и брюки.
- Я не знаю, насколько Фёдор Михайлович был религиозным человеком, поскольку не пришлось познакомиться с ним лично, так как родился немного позже его смерти, - Аркадий Сергеевич сокрушённо вздохнул, демонстрируя своё сожаление. – Но писатель Достоевский христианского бога не признавал. Все его герои ищут! Ищут, но не находят бога. Соня Мармеладова мученицей была для Достоевского, для бога она была блудница. Вспомните, куда Соня зовёт Раскольникова? Каяться перед людьми на площади! Страдать – на каторгу среди людей, а не в какую-нибудь пустынь.
Аркадий Сергеевич всё больше горячился, прекрасно между тем сознавая, что его слова льются, как вода в песок, но продолжал толковать об идее бога и Христа-страдальца, как о совершенно разных идеях, о том, что золотые крестики и страдания вещи несовместимые, и о многом другом. Он разбивал в пух и прах возражения, насмешничал и оскорблял общество своими сравнениями.
Конечно, трудно спорить, когда, возражая тебе, путают Соню с Грушенькой, Алёшу с князем Мышкиным, на Рогожина хлопают ушами, а о Настасье Филипповне смутно припоминают, что она швыряла деньги в огонь. Исключение составлял студент Раскольников. Но всё равно! Аркадий Сергеевич был во всём не прав, по своему противному характеру затеял бузу и фраппировал общество, выбив его из колеи. Чтобы прийти в норму, пришлось дважды вне очередь подымать бокалы.
- Ты мне всё-таки, Аркадий, скажи, - спрашивал Виталий, вытирая салфеткой испачканные соусом губы, - когда морду бьют, это, какое страдание – активное или пассивное?
- Твоя беда в том, Аркадий, что ты не можешь на самого себя набросить уздечку. Ты всю жизнь страдал от собственных завиральных идей, - говорил однокашник Юра сытым голосом, откинувшись на спинку стула и оглядывая пресыщенным взором уставленный закусками стол. – Сколько мы с тобой знаем друг друга? Тридцать лет – вообразить трудно, целую жизнь. И всегда ты таким был. Помнишь свои институтские вывихи? Ты ведь сессию за три дня мог сдать, но что это тебе давало? Добро бы ты её сдавал до того, а то ведь после, - Юра усмехнулся и покачал головой. – Ты хоть сейчас понимаешь, что и кому ты тогда хотел доказать? Одно голое бунтарство не известно во имя чего. А потом? Женился – развёлся, принципы жизни у вас разными оказались. С завода ушёл, я уж думал, со знаменитостью дружу, мемуары писать буду. Тебе на твоём литературном поприще премию какую-то давали, я же помню, в газете писали – даровитый, оригинальный. И чем все твои дёрганья кончились? Куда она девалась твоя слава? Вместе с бомжами машины в комках разгружаешь! Эх, Аркадий, Аркадий, умная у тебя голова да не тому досталась. Ведь нам по пятьдесят скоро стукнет, пора бы и остепениться.
Потом, вдыхая тонкий горьковатый запах духов, Аркадий Сергеевич с девушкой Музой курил на кухне. Здесь никто не мешал смотреть на неё. Одевалась она в расклешённые внизу и обтягивающие вверху брюки. То, что обтягивалось, в прошлый раз прикрывала кофта-свитер с вязаными узорами, а сегодня длиннополый голубой пиджак с золотыми пуговицами. Ему нравились её припухшие, но хорошо очерченные губы. Глаза она теперь не отводила, в них сквозил некоторый опыт и созерцательная ирония. Так определял Аркадий Сергеевич этот тип взгляда.
Он галантно предложил Музе «Родопы», но она убила его на месте, вынув из сумочки широкую коробку «Данхилла» и протянув ему.
- Вот, оказывается, что курят одинокие женщины! – присвистнул Аркадий Сергеевич.
- Это только для светских приёмов, - засмеялась Муза.
- Кхм-кхм, - произнёс Аркадий Сергеевич, - мои тоже для светских приёмов. Между прочим, у вас очень хороший смех.
- Да-а? – Муза выпустила кверху струю дыма и загадочно посмотрела на него. – Какой же?
- Если я сравню его с серебряным колокольчиком, это прозвучит банально, но на пьяную голову мне свежие мысли не приходят.
Муза засмеялась.
- Недавно мы были свидетелями другого. Господи! Как я боялась засмеяться! Моя тётя была бы оскорблена до глубины души.
- Клара вам, в самом деле, приходится тётей? Или вы её так называете? До прошлого года я даже не подозревал о существовании у неё такой интересной племянницы.
- Что-то вроде. Она двоюродная сестра моей матери. Скажите, я ещё в прошлый раз хотела спросить, вы вправду писатель или вас так дразнят?
Она заглянула ему в глаза, и у него по спине пробежал холодок.
- Скорее просто дразнят, но что-то в этом есть. Я бы сказал скромнее – человек, занимающийся литературой.
- Понятно. Человек, ищущий работу и никак её не находящий. Что-то в этом есть, - она опять засмеялась чистым прозрачным смехом.
На кухню пришла Клара с Инной, неся ворох грязной посуды, и Муза, надев цветастый передничек, встала к мойке. Виталий с Юрием в ожидании чая, обсуждали финансово-экономические проблемы своих предприятий, и Аркадию Сергеевичу стало скучно, ему хотелось видеть Музу. Он понемногу трезвел, и в голову ему полезли мысли о том, какой он несолидный и неприкаянный человек рядом со своими друзьями. Они и в гости-то зовут раз в год, когда других, незнающих его людей не предвидится.
Муза, не обращая внимания на сердитые кларины взгляды, напросилась на провожание и Аркадий Сергеевич, с готовностью откликнулся. Почему-то оказалось, что провожает она его, а не он её. Они сели в автобус, идущий в его сторону, чтобы ехать к ней, надо было перейти улицу. Возможно, они забыли это сделать.
Шёл двенадцатый час ночи, вначале Аркадий Сергеевич хотел предложить Музе побродить по ночному парку, но подумал, что нынешние времена не располагают к прогулкам по тёмным аллеям. Подошла битком набитая «гармошка» и они втиснулись между недовольно ворчащими пассажирами. Им досталось местечко на поворотном круге, и ему больно прижали локоть к полукругу поручней. Поворочав правым плечом, он оттиснул крупногабаритного мужичка и, заслонив собой Музу, облегчённо вздохнул, но на следующем повороте его жахнули так, что теперь у него заныло ребро.
На остановке он вышел первым, подав Музе руку и поймав её взгляд, от которого ему захотелось сделать что-нибудь необычное. Она положила узкую ладонь в тонкой перчатке на изгиб его руки, и дальше они пошли под руку.
- Знаете, - проговорил Аркадий Сергеевич заговорщическим полушёпотом, - сейчас мы зайдём к моему старинному другу и выпьем у него водки. Хотите?
- А почему бы и нет? Но только мне кажется, время несколько позднее для посещений.
- Я же вам сказал – старинному другу. Супруга его уже почивает, а он сидит на кухне и кропает вирши. В пьяном состоянии он читает мне вслух и плачет от умиления. Если он при вас начнёт это делать, вы только, пожалуйста, не засмейтесь, но вы девушка выдержанная.
- Что, стихи так плохи?
- Нет, стихи хорошие, у них только один недостаток – их перестали печатать. Если вдруг его супруга проснётся и заявится на кухню, сделайте вид, что вы моя новая любовница. Она не видела ни одной, но считает, что я меняю их еженедельно, по этой причине дурно влияю на её супруга. Надо сказать, что в отличие от него, я, когда бывал женат, свято хранил супружескую верность, чего нельзя сказать о моих бывших жёнах.
В тишине раздался серебристый смех.
- Что, я так и должна буду сказать: приятно познакомиться – я новая наложница Аркадия Сергеевича?
- Нет, говорить так не надо, не стоит шокировать добропорядочную женщину, но вид сделать следует. Прижаться грудью, облокотиться на плечо, сесть на колени, ну, вы сами понимаете.
- Извините, Аркадий Сергеевич, - со смехом отвечала Муза, - но пока мне не хочется ни прижиматься к вам грудью, ни садиться на ваши колени. Может быть немножечко позже, но именно в данный момент мне этого делать не хочется.
- А вы представьте, что мы разведчики в глубоком тылу врага, и это легенда, от которой зависит наша жизнь.
- А если по этой легенде нам предложат ночлег и уложат в одну постель?
- Я бы, конечно, не отказался, но этого никто делать не станет, - рассмеялся Аркадий Сергеевич. – Моя квартира за углом.
По асфальтированному проезду они приблизились к затемнённой пятиэтажке, и, задевая за разросшиеся ветки невысокой акации, обошли её с обратной стороны. Аркадий Сергеевич отсчитал от угла окно, и они остановились против прямоугольника на первом этаже, светящегося сквозь зелёные шторы. Пошарив под ногами, он нашёл два маленьких камешка, и бросил их один за одним в тонко дзинькнувшее стекло. Форточка открылась, из неё высунулась взлохмаченная голова.
- Федя, - тихонько позвал Аркадий Сергеевич, - здоров!
- Здоров, - ответил Федя, - ты что, одурел – по ночам камни в окно швыряешь?
- Федя, водку пить будешь? – потаённым голосом спросил Аркадий Сергеевич.
- Как тебе не стыдно, Аркадий, ты же знаешь, что в это время я работаю. А когда работаю, я не пью, мне это мешает.
- Ну, Федя, по соточке! Что тебе от неё сделается – такому мужику!
- Ну ладно, только по сто грамм и больше, чтоб и разговоров не было, - старинный друг потянул на себя форточку, собираясь закрыть её, но Аркадий Сергеевич опять окликнул его:
- Федь, а ты когда пить будешь, нам нальёшь?
- Тьфу! Балбес! – форточка с грохотом закрылась, отгородив старинного друга от его коварного приятеля.
Муза, не привыкшая к шуткам своего нового друга, тянула Аркадия Сергеевича за рукав, собираясь уходить, но он, приложив палец к губам, не тронулся с места.
- Федя, хотя и добрый, но очень возбудимый и вспы


С уважением, АПК
 
redaktorДата: Четверг, 14.06.2012, 06:57 | Сообщение # 6
Гость
Группа: Администраторы
Сообщений: 4915
Награды: 100
Репутация: 264
Статус:
Александр, у Вас очень интересные рассказы! Рада Вашему появлению на форуме. Поздравляю с выходом книги!
Всем форумчанам рекомендую: потрясающий стиль изложения, захватывающий сюжет.



Литературный консультант, рекомендации по продвижению, грант на издание книг redactor-malkova@ya.ru
 
КоломийцевДата: Среда, 05.12.2012, 14:11 | Сообщение # 7
Постоянный участник
Группа: Постоянные авторы
Сообщений: 212
Награды: 16
Репутация: 10
Статус:
Продолжение миниатюры "П. и М."

- Федя, хотя и добрый, но очень возбудимый и вспыльчивый человек. При этом он очень доверчивый и наивный. «Балбес» я от него слышу, наверное, в пятый раз. Но душа у него мягкая и отзывчивая, погодите минутку.
Его надежды оправдались, форточка опять раскрылась и выглянувший в неё Федя, буркнул:
- Ладно, заходите, но чтоб тихо.
Дверь в квартиру распахнулась, едва они вошли в подъезд, и, выглядывавший из неё Федя, молча, не предлагая раздеться, провёл их на кухню. Исписанные листы, ручка, чистая бумага были сдвинуты к подоконнику. На столе стояла бутылка, наполненная водкой меньше половины, один граненый стакан и два тонких. Федя достал из стола тарелку с нарезанным хлебом и повернулся к Музе.
- Дама будет из стакана? – спросил церемонно.
- Дама будет даже из горла, - ответил за девушку Аркадий Сергеевич. – Думаешь, я ради себя оторвал тебя от трудов? Ты же знаешь, как я отношусь к желаниям женщин.
Федя покачал головой и в один приём разлил водку по стаканам.
- Рюмки в серванте, а там половицы скрипят, - пояснил он, принося извинения, и протянул Музе тонкий стакан. – Ты бы хоть познакомил с дамой, - с укором сказал он другу.
- То, что ты мой друг Федя, я ей сообщил. А это, - он дотронулся до плеча девушки, - Муза, я её отловил сегодня вечером и сейчас приручаю.
- Придурок, - сказал Федя обижено.
Аркадий Сергеевич развёл руками.
- Даже когда я говорю правду, мне не верят и называют придурком.
Муза коснулась фединого рукава и проговорила мягко:
- Меня, правда, Музой зовут, остальное, конечно, шутка.
- Ладно, будем! – буркнул Федя, и все трое выпили.
Табуреток на кухне стояло две, Муза из солидарности не садилась, и все трое стояли. Мужчины отломили по кусочку хлеба с корочкой, девушка достала из сумочки зелёный прямоугольник, отделила пластинку и положила в рот. Потом они покурили музин «Данхилл» и оставили поэта ловить спугнутое ночными гостями вдохновение.
- Вы, правда, были женаты много раз? – спросила Муза, когда они покинули полутёмный подъезд. – Тётя Клара предостерегала меня на этот счёт.
- Не много раз, а всего два. Первый – вообще можно не считать. Я был женат восемь с половиной месяцев, и было мне тогда двадцать три с половиной года, примерно столько же, сколько вам сейчас.
- Мне двадцать пять, - поправила Муза.
- Второй раз женился в более зрелом возрасте, и прожили мы двенадцать лет, но сангам не получился. Жена, бывшая жена, давно замужем, дочка учится в политехническом институте. Она всё-таки младше вас.
- А вас это беспокоило? Вы сентиментальны, Аркадий Сергеевич. Почему вы сказали про сангам, вы из тех, кому либо всё, либо ничего?
- Ну, я бы так не сказал, - нехотя проговорил Аркадий Сергеевич. – Но что-то в этом есть.
Муза не засмеялась.
- Я вас чем-то обидела? – она заглянула ему в лицо, но он спрятал взгляд. – У вас испортилось настроение?
Откуда-то прилетевшее отчуждение заставило девушку убрать руку с локтя своего провожатого и сунуть её в карман плаща.
- Сейчас выйдем на улицу, поймаем такси, я поеду в своё гнёздышко, вы пойдёте в своё, и мы мирно ляжем бай-бай.
В её шагах добавилось стремительности, она шла, наклонив голову, постепенно вырываясь вперёд. Аркадий Сергеевич поймал музин локоть и заставил сбавить шаг.
- Никуда вы не поедете. Сейчас мы пойдём ко мне, и будем пить чай. Только чай и ничего более. У меня осталось полпачки «дильмаха», а вот сахар я забыл купить, зато имеется почти полная литровая банка клубничного варенья. Очень вкусное, мне друзья подарили, у них дача есть.
- Не лгите. Ничего вы не забыли, просто у вас на сахар денег нет. Думаете, я не видела, как вы от кондукторши отворачивались, а когда она вас прищучила, рваные «гайдарики» пересчитывали?
- А вы жестоки, Муза! – проговорил Аркадий Сергеевич с удивлением.
- Ничего я не жестока, просто вы обо мне как-то не так подумали и начали зачем-то лгать. Неужели вы хоть на минуту могли представить, что меня интересуют ваши денежные дела? То, что у вас нет ни гроша, я поняла ещё в прошлый раз. И потом, денежным ребятам пьяные поэты в жилетку не плачутся, разве что лезут морду бить.
- Вы правы, я живу бедно, а если сказать точнее – благопристойно нищенствую, - Аркадий Сергеевич вздохнул. – Мужчина с пустыми карманами должен выглядеть жалко в глазах женщины.
- Перестаньте, ни черта вы в женщинах не разбираетесь. В Достоевском может быть, а в женщинах – нет. Стала бы я таскаться с вами среди ночи, если бы меня интересовали ваши деньги. Уверяю вас, что мне известны места, где можно отловить ребят с тугими кошельками и более молодого возраста, чем вы, - сказала Муза насмешливо. – И вообще, хватит об этом. Нашли тему для разговора, - заключила она уже сердито.
Они вышли на улицу и остановились, словно не могли наговориться перед расставанием.
- Знаете, - заговорил вдруг о бывшей жене Аркадий Сергеевич, - хотя единения душ у нас не получилось, расстались мы без процессов, вполне пристойно. Некоторое время я старался не ночевать дома. С разменом квартиры мы не торопились – у нас была двухкомнатная. Когда она собралась замуж, забрала только свои и дочкины вещи, дачу, конечно, мне она просто не нужна, ну и так кое-что, но мы уговорились, как только дочка подрастёт, я разменяю нашу квартиру на две однокомнатные и одну отдам ей. Пока были деньги, давал дочке на одежду и вообще, но как у каждого нормального советского человека, трудовые сбережения куда-то испарились. Чтобы всё не пропало, купил ей музыкальный центр, и на этом моя помощь дочери закончилась. С новыми заработками как-то заклинило, ну и… Я всё-таки плохой отец, - понуро подвёл он итог своей речи.
- Ну и?
- Два года назад выполнил своё обещание. Мне хватает вполне и однокомнатной, главное, кухня большая, побольше фединой. И на мебель теперь не натыкаешься.
- Какая программа, кроме чая? – спросила Муза, не скрывая иронии, когда они двинулись в сторону жилища Аркадия Сергеевича, подождав на всякий случай, пока ватага беспокойных парней, шедшая навстречу, свернёт в разрыв между домами.
- Я положу вас спать в комнате, себе накидаю всякого барахлишка в кухне. Даю честное пионерское, что ни брать вас приступом, ни подсыпать снадобий в чай не буду. Всё зависит от вас. Хотя должен признаться. – Аркадий Сергеевич с чувством приложил руку к сердцу, склонив голову, коснулся подбородком груди и сделал движение туловищем, говорящее о его желании припасть на колено, - за одну ночь с вами я готов на месяц забросить свою драндулетку.
- Это, наверное, для вас большая жертва? Даю честное октябрятское, такая жертва от вас сегодня не потребуется. А что такое драндулетка? – смех вернулся к Музе, и она порадовала им Аркадия Сергеевича.
- О! Драндулетка! – воскликнул он с пафосом. – Это такое печатающее устройство, на котором изготавливаются бессмертные произведения. Обладает способностью лишать сна полдома. Когда над моей головой слоны исполняют тустеп, справа жеребцы носятся за кобылицами, а слева раздаётся ослиное многоголосие, всё нормально, это обычная ночная жизнь большого дома. Но когда случается слонам устать, жеребцам с кобылицами израсходовать все силы, а ослам охрипнуть, и звучит только моя драндулетка, оказывается весь подъезд не мог ночью спать. Чего я только не делал, изрезал резиновый коврик, подложил войлок, нет -–всё равно мешает. Я, конечно, утрирую, но когда мои соседи по лестничной площадке не в духе, они говорят мне о бесконечном ночном шуме.
- А вы не пробовали печатать днём?
- Днём я не могу этого делать. Днём я сплю, слоняюсь, выхожу гулять, работаю где-нибудь, и, вообще, мои мозги начинают действовать после десяти.
Рука Аркадия Сергеевича скользнула на талию Музе, она, несмотря на честное октябрятское, не отстранилась, а тесней прижалась к нему плечом, и он почувствовал упругость её тела.
- Мы скоро придём? – спросила она.
- Сразу за перекрёстком, вон, мой дом, угловой. А вы что, торопитесь?
- Да, знаете, хотелось бы поскорей дойти.
Они переждали несколько несущихся, как на пожар, иномарок, и перешли широкую улицу с трамвайными путями, по которой ехали на автобусе. Обогнув девятиэтажку, вошли в мрачноватый, замусоренный подъезд с бронированными дверями квартир, без лифта. По грязноватой лестнице поднялись на четвёртый этаж и Аркадий Сергеевич, порывшись в кармане, достал ключи, отомкнул три замка, и они оказались в небольшой прихожей. Он принял у Музы плащ и, повесив на фигурную вешалку, кивнул на двери:
- Здесь удобства. Я пойду ставить чайник.
- Вы очень предупредительны, - нервно хихикнула Муза, - одна из этих дверей мне уже давно нужна.
Они пили купеческой заварки чай из синих с позолотой чашек, заедая его клубничным вареньем, которое Муза переложила в вазочку. Аркадий Сергеевич охнул и полез в духовку.
- Я же на прошлой неделе батон на сухари высушил! У меня знаете, уже под ложечкой засосало.
Сухари пришлись кстати. Молодая женщина после ночной прогулки испытывала не меньший аппетит, чем он.
- Вы всё выспросили обо мне и ни слова не рассказали о себе. Кто вы? Что вы? – спросил Аркадий Сергеевич, погружая в чай белый сухарь.
- Вы знаете обо мне достаточно много, по-моему. Мне двадцать пять. Я Кларина двоюродная племянница. Эх, - Муза вздохнула, - что вы ещё хотите знать? Незамужняя. По профессии архитектор, но не работала и одного дня. Возрождающейся России архитекторы почему-то не нужны. А с новыми русскими не нашла общего языка. Земные блага боженька распределяет поровну. У кого есть деньги, у того бедновато с фантазией и наоборот. Нововылупленные воздушным замкам предпочитают добротные крепости, будто заранее готовятся к осаде. Работаю продавщицей в супермаркете, на жизнь хватает. Тётя обещает выдать замуж, но пока это не удаётся, в основном по моей вине.
- Н-ну, двадцать пять подходящий возраст для замужества. Что же вы? Или уже был печальный опыт?
- Вот чтобы не было печального опыта, я всё ещё не замужем. Боюсь. Но мужчины в моей жизни случаются.
- Последнее говорить было совсем не обязательно, - пробормотал Аркадий Сергеевич, по лицу его пробежала тень, он вспомнил о мордастеньком, но не стал спрашивать о нём и подавил в себе этот образ.
Когда с чаем было покончено, Муза велела строгим голосом:
- Теперь показывайте свои рукописи!
- Рукописи?! – воззрился на неё Аркадий Сергеевич. – Вы из-за них пришли ко мне? Вы знаете сколько времени? Скоро два!
- Я эту неделю выходная, - успокоила его Муза. – За каким дьволом я потащилась с вами, глупый вы человек? Не ломайтесь, показывайте свои творения.
Они прошли в комнату. Аркадий Сергеевич включил настольную лампу, пододвинул к столу мягкое кресло и сложил на нём канцелярские папки.
- Вот. Пепельницу сейчас принесу, - он сходил на кухню и принёс увесистый бронзовый шедевр. Затянувшись сигаретой, положил рядом с пепельницей выпотрошенную до половины пачку. – Курите, утром проветрим.
Муза закурила, по-женски далеко отставляя после затяжки сигарету ото рта, и сказала Аркадию Сергеевичу:
- Будьте добры, не маячьте передо мной, а ложитесь спать, я не лягу. Чай я сама подогрею, газовой плитой я пользуюсь самостоятельно.
- Вы читайте, я посижу в кресле, - он перетащил от стола к книжной полке деревянный мастодонт, уселся в нём, устроив тело на высокой спинке и вытянув ноги. – Когда-то была мода на всякие древности – лапти, ковшички, лавки. Нам досталось вот это креслице. Господи, как я его пёр! В транспорт не втиснешься, весит килограмм пятьдесят не меньше, я его и на спину, и на плечо. Потом додумался – ставил на тротуар и садился в него отдыхать. Среди прохожих это вызывало весёлое оживление.
- Вы бы помолчали, - попросила Муза. Читала она быстро, только страницы шуршали.

- * -

Писатель спал. Ему снился сон, где явь мешалась с мистикой.
Он бродил по извилинам собственного мозга и выискивал мысли. Одни извилины представлялись глубокими, как скалистые каньоны, дно их скрывал сумрак. Другие были наподобие разветвлённых оврагов, изрезавших поле. Он еле-еле протискивался в узкие промоины. Писатель брал мысли в руки, внимательно рассматривал и запоминал.
В каньоне он нашёл мысль о лукавых, подменивших затхлое слово Реставрация будоражащим словом Возрождение. Подмена была налицо, но доверчивые умы приняли за истину двуличные речи. В глинистом овраге он откопал мысль о заботливых царицах, раздающих раненым солдатикам бесполезные жестяные крестики и человеколюбивой Наине-волшебнице, возрождающей для доведённых до собачьей жизни людей богадельни, стыдливо названных незнакомым иностранным словом. Мыслей было много, после прошлого прихода они наросли, как грибы после дождя.
Набрав мыслей впрок, он спускался по длинным гладкостенным лабиринтам к огромному резервуару. Садился рядом с ним и записывал мысли. Резервуар назывался сердцем, а то, что черпал из него, и чем записывал мысли, было болью. С каждым его посещением, оказывалось, что резервуар наполняется всё больше и больше. У Писателя не было музы, она давно улетела от него, с ним осталась только боль. Болью он записывал мысли и болью же поверял их. Когда стило скользило, не оставляя следов, словно по промасленной бумаге, Писатель отбрасывал мысли, которые пытался записать и брал другие. На листах оставались только те, при которых боль свободно скатывалась со стила и впитывалась в бумагу. Когда рукописей набирался целый ворох, он складывал их и шёл в редакции.
В редакциях говорили, что он отстал от жизни и пишет совсем не то, что нужно. В некоторых с ним даже не разговаривали и он туда не заходил, в других, по старой памяти, с ним вели дружелюбные беседы. В одной из этих редакций он, ещё начинающим литератором получил премию, но с тех пор многое изменилось, и за столами сидели люди, которых он помнил подмастерьями. Здесь у него иногда принимали изысканно отточенные миниатюры, вели длинные разговоры и советовали писать о другом.
- Я не собираюсь конкурировать с Марининой и Доценко, мои повести о другом, - отвечал Писатель. – Разве я пишу небылицы?
- Ты пишешь правду, - говорили ему, - но кому она нужна? Её никто не будет читать. У людей хватает забот и без твоей боли. Им нужно совсем другое. Что за чушь ты пишешь о мужчинах и женщинах? Скажи откровенно, как мужик мужику, неужели, когда ты находишься в комнате вдвоём с женщиной, тебе хочется слушать музыку, а не поскорей трахнуть свою подругу? Ты вообще-то понимаешь, слово «трахаться»? – добавляли ехидно.
На лице Писателя появлялась усталая улыбка, он всегда улыбался так, когда приходилось объяснять прописные истины.
- Женщин не трахают, женщин любят, - возражал он, не повышая голоса. – Насчёт того, что мне хочется – мне хочется всего. Видите ли, когда желание женщины сочетается с музыкой, м-м-м, получается такой особый букет, как у хорошего вина, он-то и называется любовью. Каждый слышит свою музыку и ищет свою женщину, вопрос в том, чтобы они звучали в одной тональности. Вот смысл повести, которая вам не понравилась.
Любовь составляла особую боль Писателя. Современные любомудры видели в ней единственную, сугубо практическую сторону и изощрялись на эту тему, призывая только к одному – соблюдению техники безопасности в специфическом трудовом процессе. Если бы дело касалось только любомудров, Писатель скаламбурил что-нибудь о блеске жизни и нищете духа, куртизанках и творческой российской интеллигенции. Насмешничать он был мастак. Но рассуждения предназначались для юных ушей и глупые девочки и мальчики с жадностью заглатывали наживку. В тех мудрых книгах, которые читал Писатель, о мужчинах и женщинах говорилось по-другому. Любовь – это радость, дарованная человеку вместе с разумом. Но это не только радость, но и обязанность, потому что когда любишь, то в ответе за того, кто откликнулся тебе. Любомудры обязанность видели только в одной ипостаси.
Он возвращался к себе, стряхивал невостребованную боль назад и ему казалось, что всё больше и больше наполняющийся резервуар скоро лопнет. Боль зальет всё, он не успеет выбраться и захлебнётся ею.
Старинный Друг развил бурную деятельность. Раздобыл толику денег под возрождение чего-то, и они вдвоём издали тощий журнальчик в семь листов. Выклянченных миллионов хватило всего на двести экземпляров. Возле лоточниц, торгующих полиграфической продукцией в суперобложках с умопомрачительными женскими формами, зубастыми страхолюдинами и кровавыми убийцами, они поставили свой колченогий стол, разложили на нём полсотни журналов. За весь день удалось сбыть пять экземпляров. Писатель уже был готов раздавать свои труды просто так. Он хотел, чтобы о его боли узнали люди. Может хоть кто-нибудь разделит её и поймёт, что жить той жизнью, которой они живут, нельзя. Это не жизнь, а недоразумение и издевательство над всем человеческим, что в них есть. Но он не успел этого сделать. Пришли крутые, беззлобно, с шуточками, обсуждая свои дела, побили в кровь незадачливых книготорговцев, журналы изорвали и растоптали по грязному асфальту.
Денег, вырученных от продажи журналов, хватило на две бутылки водки и пачку дешёвеньких сигарет. Водку они пили на кухне у Писателя, закусывая чёрствой посоленной горбушкой и беспрерывно дымили едкими сигаретами. Когда Писатель свернул жёлтую головку второй бутылке, Старинный Друг уже плакал. Из глаз его катились мутные пьяные слёзы и, растекаясь по морщинам, растворялись в них. Отбивая такт рукой, он читал напечатанные в журнале стихи. Стихи были о преданном спасёнными им людьми Данко и подстреленном жирными Пингвинами Буревестнике, сложенным листом, упавшим по крутой спирали во вздыбленные волны. Пингвины были глупы, Буревестник не нёс бурю, а возвещал о ней. Пришло время, буря грянула, и жиреющее племя не спасли ни утёсы, ни тайные логовища.
Они выпили вторую бутылку, Писатель уложил Друга на тахту и позвонил его супруге о том, что возникли трудности с журналом, и они всю ночь провозятся с ним. Супруга обещала нагрянуть с проверкой, и Писатель напомнил ей свой адрес. Сам он был не пьян. Хмель уже давно не брал его. Только левая часть груди превращалась в тесную шипастую клетку, и сердце больно ранилось о неё.
Писатель уложил ослабевшего друга и заторопился. Его ждал Правитель. Сегодня наступала судная ночь. Правитель представлялся гордым римлянином и думал, что судит его, жалкого и беззащитного. Но история не повторяется, всё было наоборот, это он судил Правителя. Он видел все его сны и знал об окровавленных призраках, костлявых старухах и детях-привидениях. Писатель обратился в Христа, в которого не верил наяву, и, склонив голову, сложив на груди руки, появился перед восседавшем на троне-кресле Правителем.
- Шта-а, пришёл? – раздался зловещий голос. – Неймётся тебе?
Писатель пребывал в двух лицах: вкладывая слова в уста Христа, он был им, и в то же время, присутствуя в виде бесплотного духа, наблюдал за обоими собеседниками. Правитель, пытающийся запугать Христа, был ему смешон и жалок.
- Тебя спрашивали, ты ответил? – спросил Христос-Писатель и поднял голову. Правитель подался назад, вцепившись пальцами в подлокотники кресла. – Тебя спрашивали – за что?
Правитель взмахнул правой рукой, словно отгонял садящуюся на лицо муху.
- Ты сейчас не среди своих министров, нужно держать ответ. – Голос Христа был холоден, взгляд прищуренных глаз впивался в Правителя, заставляя последнего искать убежища, которого здесь не было. – Им уже не страшен твой кулак, им уже ничего не страшно. Теперь они страшны, и ты это знаешь. Они придут к тебе, готовься к ответу.
- Уйди! – непривычно тонким голосом взвизгнул Правитель. – Тебя нет!
- Не кричи, - устало проговорил Христос и опять потупил голову. – Я хочу знать, почему ты предал меня?
- Я не обязан тебе отвечать, - грозно и надменно ответил Правитель. Силы вернулись к нему, он опять был самим собой. – Я всенародный избранник и никому не подотчётен. Почитай мою конституцию! – он ехидно захихикал и потёр руки.
- Однако и дурак же ты, батенька! – Христос покачал головой.
- Тебе, шта, одной Голгофы мало? – угрожающе спросил Правитель, глядя сквозь узкие щелки и, отвесив нижнюю губу. – Второй раз на крест захотел?
Христос с сожалением посмотрел на него.
- На Голгофе я побывал дважды, я и сейчас там. И отправил туда меня ты, мой бывший верный ученик. Неужели, жалкий ты меняла, ты до сих пор не узнал меня?
- Шта-а? Так вот ты кто? Этого не может быть! Ты, прожжённый материалист, и он – одно лицо? Ты опять рассказываешь сказки, кремлёвский мечтатель! Ты дьявол, вот ты кто! – Правитель презрительно фыркнул, но под взглядом Христа поёжился.
Фигура Христа постепенно вырастала и вырастала, и уже Правитель смотрел на него снизу вверх и выглядел пигмеем.
- Эх ты! Жалкий жирный меняла! Так ничего и не понял за всю свою никчемную искариотскую жизнь! – Христос опять сожалеюще покачал головой. – Зачем ты сказал людям, что меня нет? Я это он, а он это я. Ты обманул, повершим тебе. Не тщи себя надеждой, меняла! Тебе уже никто не верит. Скоро люди пойдут на Голгофу снимать меня с креста, но тебя не будет среди них. Тебя не возьмут даже на Голгофу. Торгующим во Храме веры нет. Помни об этом.
Теряя человеческие очертания, фигура Христа округлилась и, колыхнувшись облаком, исчезла.
Пространство вокруг трона оживало. Вначале обозначилось неясное движение. Правитель диким взором смотрел окрест себя, правой рукой потянулся ко лбу, желая осенить себя крестным знамением, но запутался в движениях, и провёл по телу сверху вниз, словно освобождался от паутины. Вокруг уже кружились давешние хороводы. Движение их ускорилось, так что стало невозможным уследить за каким-нибудь определённым лицом. Они то сжимали круг, приближаясь к трону, то отдалялись от него. «Упырь, упырь!» – неслось со всех сторон. Из развёрстых ран обезглавленных трупов хлестала кровь, заливая всё вокруг. Она подымалась выше и выше. Правитель сидел на троне по колено в крови, но не замечал этого. Кровянищиеся культи тянулись к нему, тысячи незрячих глаз и чёрных провалов пустых глазниц смотрели в упор. Правитель вцепился в подлокотники и, подавшись назад, вжимался в спинку трона. Лицо его оплыло, губа отвисла, из уголков рта стекали струйки слюны, взгляд остекленел. «Ему мало крови, дайте ещё, пусть пьёт!» – завизжала старуха. От её слов один из обезглавленных вздрогнул и, наклонившись вперёд так, что кровь алой струёй хлестала перед ним, бросился на Правителя. «Пей! Пей, пока не захлебнёшься! Упырь!» – хохотала старуха.
От вида молодых, обезображенных тел сердце Писателя застонало, и он проснулся.

- * -

На тыльную сторону ладони капало что-то горячее, и он посмотрел вниз. Ладонь сжимала стоявшая перед креслом на коленях девушка Муза. Из глаз её текли слёзы и капали на руку. В расстёгнутой сверху блузке виднелась полуприкрытая кружевами лифчика грудь. Она подняла голову и посмотрела ему в лицо. Губы её улыбались.
- Я разбудила тебя? Прости. Ты разговаривал во сне, я подумала, что ты не спишь, - она посмотрела чистыми от слёз глазами. – Вчера ты сказал своему другу, что всегда выполняешь желания женщин. Я буду твоей музой. У тебя ведь не было музы? Теперь у тебя буду я.
- Что ты, девочка? – усмехнулся Писатель. – Я старше тебя на двадцать три года.
- Не на двадцать три, а только на двадцать. Я вчера обманула тебя. Мне не двадцать пять, а двадцать восемь. Когда мне исполнилось двадцать пять, я решила, что мне так и будет – двадцать пять, двадцать пять, двадцать пять, пока уж никто верить не станет, тогда сразу тридцать. Пожалуйста, не прогоняй меня! – она коснулась губами его руки и посмотрела жалобно. – Ведь ты обещал! Помнишь? Ты сказал, что всё зависит от меня, - говорила она сбивчиво.
- Что ты! – Писатель наклонился к ней, коснувшись свободной рукой волос. – Что ты!
Она села к нему на колени, прижалась грудью и обвила шею руками.
- Я буду твоей музой, всю свою оставшуюся жизнь. Я буду верной музой, только твоей, честное октябрятское.
Писатель хотел сказать, что то была шутка, но рот наполняла клейкая вязкая слюна после вчерашнего. Он поставил девушку на ноги и встал с кресла.
- Погоди, схожу, умоюсь, - произнёс он, разлепляя губы.
В окно лился яркий солнечный свет, в открытую форточку залетал шум автомобилей и грохот трамваев с соседней городской магистрали. Писатель взглянул на часы. Маленькая стрелка приближалась к десяти, большая – к двенадцати. Когда он, вытирая полотенцем лицо, вышел из ванной, Муза позвала его на кухню, откуда долетали запахи чего-то жаренного.
- Пока ты спал, я купила окорочков и бутылку шампанского. Вчера я обманула дважды. Фирма прогорела, супер превратился просто в маркет, а меня сократили. Шампанского купила на последние деньги. Теперь у меня тоже нет ни гроша, даже на трамвай, чтобы доехать до дома. Но ты простишь мне эту ложь? Я больше не буду.
- Ты опять обманываешь, для трамвая у тебя есть проездной.
Муза закрыла ладонями лицо, топнула ножкой и крутнула головой, разметав волосы.
- Это чтобы ты меня не выпроваживал. Это в последний раз. Честное октябрятское!
Серебряный колокольчик вплёлся в глуховатый прокуренный хохоток.
- Ай да мы! – воскликнул Писатель и раскрыл объятья вернувшейся музе.
1998 г.

Добавлено (05.12.2012, 14:11)
---------------------------------------------
Александр Коломийцев

Любовь Миши Корнева

рассказ

На экран влетела очередная надоеда – широкоохватная бодрячка, убивающая своим «Кометом» не только микробов, но и всякое желание смотреть телевизор. Спасаясь от весёленького тошнотного голоса, Михаил Алексеевич ткнул пальцем с квадратным ногтем в красную кнопку на пульте, упёршись в обтянутые велюром подлокотники, поднял из кресла всё ещё крепкое тело. Потянувшись после долгого сидения, и, сделав пару махов руками, откинул сетчатую занавеску, и вышел на балкон. Для курительных принадлежностей – сигарет, пепельницы и, коричневой с золотой надписью американской зажигалки, Михаил Алексеевич отвоевал у жены верхнюю полочку старого шкафчика. Сегодня жена для обсуждения сугубо женских вопросов, ушла с ночёвкой к дочери, задумавшей в наше лихое время стать матерью. Куда они из однокомнатушечной малосемейки спровадили зятя, он даже не знал. Сыновья давно покинули отчий дом, и Михаил Алексеевич куковал один. Третий час он сидел у телевизора, но «безопасный секс», побивающий микробы комет, в конце концов, положили предел его терпению. От детективного боевика с деланным сюжетом, актёрами-манекенами сводило скулы.
Михаил Алексеевич добыл из зажигалки длинный язычок пламени, глубоко затянулся. Выпустив изо рта мощную струю дыма, облокотился о перила. В высившейся напротив девятиэтажке светились прямоугольники окон, с остановки, огибая здание, гурьбой шли пассажиры. Трамвай, доехав до поворота, заскрежетал на рельсах, сыпанул в ночную темноту голубые искры. Внизу, на лавочках у подъезда, сменился караул – престарелые леди разошлись по домам, их место заняла зелёная молодёжь.
Он ничего не имел против молодёжи, и не всегда тихой «дружбы». Молодёжь есть молодёжь, все когда-то были молодыми, но со временем почему-то забыли об этом. Вот что ему не нравилось, прямо коробило, так это некоторые выражения, слетавшие с накрашенных губок юных особ, причислявших себя к прекрасному полу. Он даже представить не мог, чтобы воздушные создания, пробуждавшие в юности нежные чувства, вдруг заговорили языком подворотен. Как это омерзительно! Снизу доносились взрывы смеха, перемежающиеся заговорщическим перешёптыванием. Две парочки отделились, и, преодолев по тропкам ряды кустарниковой акации, ходили по дворовому скверику среди вязов и тополей, скупо освещённых светом из окон.
В годы его туманной юности это называлось «дружить». Как называется ныне, Михаил Алексеевич не ведал. Шутки ради, пытался выяснить у дочери, но та в ответ только смеялась.
Когда-то, давным-давно, было и Михаилу Алексеевичу шестнадцать лет. От того времени глубоко-глубоко в душе осталось трогательно-беззащитное чувство, суть которого не выражалась словами, но при воспоминаниях, глаза невольно прикрывались, и на губах появлялась лёгкая улыбка.

Миша доехал до Треугольника, и жизнерадостный поток вынес паренька из вагона. Проверив на пиджаке пуговицы, перешёл напрямик трамвайные пути. Вокруг смеялись люди, звонко трезвонили трамваи, напоминая, что пешеходы должны уступать дорогу транспорту. Молодые девушки и ребята ели белое и светлокофейного цвета мороженое в вафельных стаканчиках. Миша тоже с удовольствием скушал бы порцию, другую, но сдерживал себя, опасаясь, что в нужный момент не окажется денег. Присматривая за наглыми автомашинами, влился в ручеёк пешеходов, пробегавший наискосок шумную площадь.
На тополях, обрамлявших проезжую часть, зеленели молоденькие листочки, на ветках гомонили весёлые воробьи. Высоко-высоко в небе, радуясь весне и свободе, металась стайка голубей. Смеялось солнце, смеялись люди, душа первокурсника Миши замирала в радостном томлении.
Хорошо, что, наконец-то, наступило тепло, и можно не надевать эту дурацкую шапку. Ах, как Миша хотел иметь настоящую меховую ушанку! Осенью можно было купить рублей за десять, ну – пятнадцать. Правда с рук, и поношенную, но зато меховую. А из дома, несмотря на просьбы, вместо денег на шапку, прислали саму шапку, новую, но с кожаным верхом. Всякий день выискивался шутник, хлопал ладонью по шапке, и радостно вопил:
- Шапка кожана, бить положено!
Прихлопнутая сверху шапка наезжала на уши. Уши сгибались, оттопыривались. Все хохотали, и спрашивали:
- Ну и локаторы! Ты ими, наверное, спутники ловишь?
Миша пригладил руками волосы. Причёска тоже доставляла много хлопот. Про волосы можно было подумать, ветер разлохматил, а обладатель такой оригинальной причёски этого не замечает. Спереди волосы лежали как надо, а про то, что росло на затылке, говорили:
- Крыша мира – Памир!
Причём тут Памир? Просто вихор. Когда-то давно, так давно, что Миша те времена помнил лишь смутно, мама зарывалась в его волосы лицом, нюхала их и говорила, что они цыплёнком пахнут, и в них воробышки гнездо свили. Хорошее гнёздышко, никакого слада с ним нет. Мише очень нравилась причёска «канадка». Если бы не «гнёздышко», с такой причёской его лицо выглядело бы намного мужественней, и не казалось таким круглым. Мужественности его лицу явно не хватало. Мало того, что круглое, так ещё эта вечная улыбка. Когда перед Мишей возникала Она, лицо, вместо того, чтобы изобразить суровость и другие приличествующие настоящему мужчине качества, расплывалось в широкой улыбке. И ни вымолвить слово, ни сделать что-нибудь с предательской улыбкой Миша был не в состоянии. Ни в какое сравнение с Длинным он не шёл.
Миша был коренастым, может, чуть полноватым для своих лет пареньком. Примечательными в его фигуре были сильные руки с широкими ладонями. Сжатые кулаки выглядели кулаками взрослого мужчины. Руки были сильные и мускулистые. Иногда, оставшись один в комнате, он смотрел на себя в зеркало, сгибал, напружинив, руку в локте, и трогал бицепсы. Бицепсы были что надо. Твёрдые, они так и перекатывались. Живот и грудь тоже выглядели ничего, в поряде. До Юрия Власова, конечно, далеко, но краснеть они не заставляли. Но вот лицо и ноги сильно расстраивали парня. Ноги были несколько полноваты, из-за них Миша даже стеснялся ходить с ребятами купаться, особенно, если компания состояла из мальчишек и девчонок. Кто-нибудь обязательно, улучив момент, звонко, на весь пляж ляпал его мокрой ладонью по ляжке, и восклицал:
- Ничего кабанчик, салистый! Скоро колоть можно.
А про щёки вообще говорили, что их сзади из-за ушей видно. Это, конечно, было неправдой, но всё равно обидно. Ничего их не видно.
Самые большие неприятности доставлял один Длинный с третьего курса. Ростом парень не намного превышал самого Мишу, просто он так прозвал его про себя. С некоторых пор, точнее с Новогоднего вечера, третьекурсник прямо таки прилип к Ней. Миша, по собственному мнению, танцевал довольно неплохо, но его ладонь касалась девичьего стана лишь при звучании вальсов и танго, состоявших в репертуаре школьных вечеров. Пластинки с твистами крутили на дежурствах молодых учителей, и то, разок, другой. Где уж тут выучиться? На вечерах в техникуме, к большому Мишиному огорчению играли исключительно твисты. Миша пробовал станцевать твист, но заслужил презрительные насмешки партнёрш. На него словно столбняк находил, когда требовалось шевелиться и выделывать всякие фигуры, и он молча мучался в толпе первокурсников, роившихся у входа в зал. Их однокурсницы отплясывали, только держись, а они, парни, изображали равнодушие. Когда эти девчонки успели выучиться? Наглый третьекурсник твистовал с Ней весь вечер, ещё и завлекал всякими побасёнками, потому что Она всё время смеялась и улыбалась. С того вечера он всё чаще и чаще видел её фигурку рядом с выделывающимся Длинным. Миша наблюдал за ними, стиснув зубы, и от досады у него потели ладони.
Эх, набить бы морду этому Длинному!
В воображении представлялся обманный удар левой по корпусу, и стремительный прямой удар правой в голову. Длинный сидит на полу, мычит и держится за подбородок. Он стоит над поверженным противником, уперев правую руку в бок, левую небрежно сунув в карман, и советует держаться от Неё подальше.
Подстёгнутое ревностью воображение рисовало избиение соперника, но Миша знал, что никогда не сделает подобного. Драки были не его стихией.
Миша не был трусом, но неведомая сила не позволяла бить задиру по лицу. Если дело доходило до драки, и его били самого, Миша своими сильными ладонями ловил руки нападавшего, стискивал их до хруста, и держал так, пока лицо забияки не искажала гримаса боли, и тот не просил о пощаде. Последний раз он дрался два года назад, и отгонял от себя воспоминания. Его противник, устрашающе нагнув по-бычьи голову, пошёл на него тараном, выбрасывая вперёд кулаки. Если бы не зареванный братишка, Миша бы поступил, как всегда. В этот раз он увёртывался от направленных в него ударов, и крюком снизу бил противника в лицо. После третьего или четвёртого удара под его кулаком что-то противно хлюпнуло. Он отдёрнул руку. Костяшки пальцев были окровавлены, кровь стекала по ним и капала на землю.
Младший братишка примчался домой в слезах, с красной щекой и синяком. Большие мальчишки отобрали у него с другом их сокровища – деревянные автоматы, ещё и наподдавали неизвестно за что. Полный праведного гнева, он ринулся отомстить, на ходу рисуя в воображении картину победного поединка. Теперь, когда результаты гнева были налицо, решимость оставила его. Он даже не обратил внимания на мальчишек помладше, издали бросавших в него комья земли и камни.
По вечерам, лёжа в постели, просунув между головой и подушкой закинутые назад руки. Миша размышлял о жизни. Жизнь сильно отравляли насмешки. Большей частью они были беззлобными, и вскоре забывались. Но он-то ни над кем не насмехался! В комнате их жило шестеро. Ребята, в общем-то, неплохие. С Витькой они даже подружились. Витька был худой и длинный, и тоже не любил драться, но над ним никто не насмехался. Новый друг был добрым и слегка недотёпистым. Если кто-то что-то забывал, опаздывал, путал – обычно это был именно он. Самоё крупное своё достижение Витька совершил в очередное дежурство по комнате. С самого утра дежурный морально готовил однокашников к шедевру на обед, вместо обычного супа из пакетов и банок. В дело пустил всё, что имелось под рукой. У всех обитателей комнаты уже слюнки текли, когда повар, придерживая ногой дверь, наконец, появился с кастрюлей огнедышащего варева в руках. Шедевр превзошёл все ожидания. Более двух ложек осилить никто не смог. Шеф-повар в кулинарном экстазе перепутал соль с сахаром. Сколько потом в этот шедевр не сыпали соли, есть его можно было только после недельной голодухи. Витьку ругали на все корки, даже хотели заставить съесть весь свой шедевр, но на следующий день все смеялись.

(Продолжение следует).


С уважением, АПК

Сообщение отредактировал Коломийцев - Среда, 05.12.2012, 14:15
 
volnovaДата: Среда, 05.12.2012, 14:35 | Сообщение # 8
Долгожитель форума
Группа: МСТС "Озарение"
Сообщений: 1343
Награды: 41
Репутация: 60
Статус:
Александр, с интересом прочитала Ваши рассказы!
Спасибо и УСПЕХОВ)))


Вольнова Ольга
 
КоломийцевДата: Среда, 05.12.2012, 14:54 | Сообщение # 9
Постоянный участник
Группа: Постоянные авторы
Сообщений: 212
Награды: 16
Репутация: 10
Статус:
Продолжение рассказа "Любовь Миши Корнева"

Вот Орёл, совсем другое дело. Весь какой-то злобный, и вечно привязывается из-за какого-нибудь пустяка. Вот он, Миша, разозлился на него, и не дал мягкого карандаша на черчении. Орёл не успел выполнить задание и получил двойку. Твёрдые карандаши во всех магазинах есть, и «т», и»2т», и «3т», а мягких нигде нет. Самый мягкий «тм», а нужен «2м». У Миши был мягкий карандаш, и не один, ему из дома прислали. Орлу он не дал, потому что тот вредный и злой, а не из-за того, что он, Миша, жадный Он не жадный, хоть у кого из ребят спроси, все скажут, он всем делится. Не будь Орёл таким, какой он есть, он вообще карандаш отдал бы, что ему, три копейки для товарища жалко. Миша вздохнул и подумал, какая нехорошая жизнь наступит, если все станут злы друг к другу.
Впрочем, спал Миша крепко, только в две дырочки посапывал. Но не надо хихикать над ним за это. Шестнадцать лет ещё не тот возраст, когда в три часа ночи скребут затылок.
Миша дошёл до угла и свернул на улицу Красина, где в бревенчатых двухэтажных зданиях помещалось общежитие. В том, что стояло у ворот и наружной стороной выходило на улицу, жили мальчишки, а второе, в глубине двора, было девчоночьим.
Сегодня наступил решительный день. В кармане пиджака лежали два билета на семь тридцать и новенькая хрустящая пятёрка. Всю зиму он томился и мучался, сегодня, наконец, решился. Она была его сладкой тайной, делавшей новую жизнь и возвышенной, и придававшей ей особый смысл. Правда, эту тайну давно разгадали все девчонки их группы, и при его приближении всякий раз начинали перемигиваться и хихикать. Если бы не это хихиканье! Оно более всего смущало Мишу, и останавливало на дальних подступах к Ней.
Безусловно, Она ждёт, когда же он подойдёт, наконец, к ней, и наверняка немножко сердится на него за нерешительность. В том, что это именно так, Миша нисколько не сомневался. Об этом говорило удивление в Её глазах, когда он подолгу смотрел на Неё. Главным же доказательством Её симпатии к нему служило происшествие, случившееся три недели тому назад.
В тот день Миша дежурил на занятиях. После лабораторной по химии он проверял порядок на столах, и собирал неиспользованные реактивы. Она только-только закончила опыт и не успела ничего убрать. Миша не смел смотреть на Неё, переставлял с места на место посуду, и только мешал Ей. Не зная, куда поставить стакан, невзначай посмотрел на Неё, встретился взглядом. Всё куда-то исчезло, исчез класс, исчезли шумливые однокашники, во всём мире существовали только глядевшие на него голубые глаза. Вспоминая позже эти мгновения, Миша не мог понять, что с ним происходило. Его, словно бы, и не существовало вовсе, в то же время было так хорошо, как никогда раньше. Сколько это длилось, он не помнил, может миг, а, может, минуту, две, десять. Раздался хруст, ладонь пронзила острая боль. Он опустил взгляд. На ладони лежал раздавленный стакан, осколки вонзились в плоть, из порезов струилась кровь. Она ойкнула, он быстро взглянул на Неё. В Её глазах стоял испуг. Его боль передалась Ей! Миша бы долго стоял так, наслаждаясь своим счастьем, но преподавательница окликнула его, велела выбросить осколки, и идти в медпункт. Но что для Миши эти ерундовые порезы? Её испуг вознёс его на седьмое небо.
- А, ерунда! – сказал он, и со счастливой улыбкой вышел из класса.
Он не слышал хохотка за своей спиной, и не видел, как некоторые крутили у виска пальцем.
Всё это было в прошлом. Сегодня они вдвоём пройдут через двор, и пусть уже Длинный смотрит с завистью им вслед. Они выйдут на улицу, Она робко положит свою ладонь на его согнутую руку, нерешительно посмотрит на него, он улыбнётся ободряюще, и они пойдут рядом, касаясь друг друга. Её каблучки будут весело цокать по асфальту. Стук каблучков, раздающихся рядом с ним, особенно восхищал Мишу. Когда он представлял их вместе, рядом, в его ушах всегда раздавался этот стук.
По натуре Миша был неизлечимым фантазёром. Вполне понятно, последнее время большинство его выдумок-мечтаний сводилось к Ней. У него было несколько фантазий, основных. Были и мелкие, которые тут же забывались. Основные текли по проложенному руслу. Детали, эпизоды варьировались, но основное русло сохранялось.
Любимая фантазия представляла Мишу идущим по улице Красина с орденом Боевого Красного Знамени на груди. Она стояла у ворот общежития и смотрела на него изумлёнными глазами. Каким чудом на его груди появится орден, Миша уже придумал. Он его получит во Вьетнаме. Где же ещё в наше время можно заслужить боевой орден? С высокими правительственными наградами Миша разрабатывал три варианта. Орден Красной Звезды тоже неплохой орден, про Звезду Героя и говорить нечего. Только сколько же надо совершить подвигов, чтобы получить их все? Придётся остановиться на одном или двух. Ордена будут выглядывать у него из-под шинели. Да, именно из-под шинели будет поблёскивать их темно-вишневая эмаль. Военные в шинелях нараспашку не ходят, но он будет ранен. Конечно же, он будет ранен, иначе как же он уйдёт с войны? Его ранят и он, не долечившись, убежит из госпиталя. Кто же валяется в госпитале, если его ждёт девушка? Он будет идти на костылях, а шинель набросит на плечи. Потому что, хотя на улице и весна, но он всё-таки раненый. Встречные военные будут отдавать честь, он сурово кивать в ответ.
Воевать он скорей всего будет разведчиком. Как Миша понимал из газет, наши во Вьетнаме воюют зенитными ракетчиками и лётчиками. Что на ракетчика, что на лётчика надо учиться. Это ж, сколько времени пройдёт, пока он окончит училище, повоюет? Она к той поре и техникум закончит, и уедет куда-нибудь. Не станет же Она по два года на одном курсе учиться. Разведчикам нужна смекалка, храбрость инициатива, сила и ловкость. Всеми этими качествами он, безусловно, обладает уже сейчас.
Он будет выкрадывать у американцев карты с обозначением ударов их авиации, и ещё записывать на маленькие секретные магнитофончики совещания их штабов. Плохо, что у него с английским слабовато. Ничего, карты будут переводить в штабе. Его дело, доставить их. Он снисходительно усмехался, представляя, как беспечные розовощёкие штабные, попивая чаёк из тонких стаканов в подстаканниках, как в поезде, поглядывают в окошко в ожидании разведчиков. Самым боевым и удачливым будет, конечно же, лейтенант Корнев. Английским надо всё-таки подзаняться. Во-первых, можно всем на смех какую-нибудь ерунду принести, а, во-вторых, как же иначе его в лейтенанты произведут? Проявить себя, он, безусловно, проявит. Окажется, что он превосходно владеет английским. И нате, пожалуйста, надевайте лейтенантские погоны.
Он добудет важные сведения о небывалом налёте американцев на большой вьетнамский кооператив или значительный завод. Американцы прилетят, а их там – н-на, н-на, наши ракетами! От их летающих крепостей один пшик останется. За это ему, пожалуй, и дадут орден. Когда будет добывать эти сведения, его, очевидно, ранят, и он ползком через джунгли будет выбираться к своим. Возможно, в джунглях его укусит змея.
Она будет стоять возле ворот, гордая оттого, что именно к ней идёт мужественный израненный лейтенант с боевым орденом на груди. Он подойдёт, и Она скажет…
Она не успела ничего сказать. Вместо Её нежного голоска в Мишиных ушах раздался сердитый окрик:
- Вот хулиган! Ты что делаешь?
Миша обеими ногами стоял в луже. Брюки до колен были изрядно окроплены грязной водой. Женщину, шедшую навстречу, вода забрызгала до самого лица. Женщина вытиралась белым платочком, и ругала его.
Миша шёл по затенённой стороне улицы, пропитанные городским чадом окаменевшие сугробы, здесь до сих пор не растаяли. Возле оледенелых глыб скопились лужи, наполненные жидкой, скопившейся за зиму грязью, сверху плавали всякие веточки, щепки, обрывки бумажек и прочий мусор. До сих пор Миша удачно обходил водные преграды, но сверкание орденов ослепило его взор.
- Да он не нарочно! Размечтался парень, весна, как-никак, - встал на его защиту пробиравшийся между стеной дома и женщиной, загородившеё сухую часть тротуара, широкоплечий мужчина в кожаной куртке. – Ты из лужи-то выйди, ноги промочишь, - и мужчина весело подмигнул ему.
Миша сказал женщине: «Извините!», и сбросил с себя оцепенение, охватившее его при неожиданном возвращении на землю из мира подвигов.
Войдя через настежь распахнутую калитку во двор, Миша дошёл до своего крыльца и остановился. Идти к Ней прямо сейчас, или вначале самому приготовиться? Он посмотрел на забрызганные грязью ботинки и брюки, пузырившиеся на коленях, и решил вначале привести себя в порядок. Ей, конечно, тоже надо будет приготовиться, но ещё рано, часов пять, Она успеет. Пока Она переодевается, он походит по двору.
Поднимаясь по скрипучей лестнице на второй этаж, Миша думал, как они станут гулять перед кинотеатром, и есть мороженое. В буфете он купит триста грамм шоколадных конфет, или нет. Лучше плитку шоколада. Такую большую шоколадину в красной обёртке. Шоколад выглядит значительно шикарней конфет. Представив, как Она разворачивает шоколад, Мишу одолели сомнения. Удобно ли ему самому есть шоколад, если, конечно, Она предложит?
Решая возникшую проблему, Миша вошёл в комнату. Помещение к его радости пустовало. Не нужно отвечать на любопытные вопросы: куда да с кем. Через полчаса на него из зеркала смотрела добродушная свежеумытая физиономия, из-под пиджака выглядывала чистая белая рубашка, брюки вострились стрелкой и матовым глянцем отливали ботинки.
Теперь его занимал другой вопрос. Если в темноте он возьмёт в свои ладони Её руку, Она позволит держать её до конца сеанса, или сразу же отберёт? Вдруг Она обидится и сразу же выбежит из зала?

Окончание следует.


С уважением, АПК
 
AnniДата: Среда, 05.12.2012, 17:41 | Сообщение # 10
Группа: Удаленные





Пожалуйста, пишите поменьше о бомжах и алкоголиках... Не надо пропагандировать такой негатив нашего общества. Поймите меня правильно: читатель ищет свет, очищение... biggrin Пишите о любви -- пропагандируйте здоровый образ жизни, крепкие семейные союзы, настоящую любовь! И к вам обязательно придёт успех! Удачи вам!
 
КоломийцевДата: Среда, 12.12.2012, 15:13 | Сообщение # 11
Постоянный участник
Группа: Постоянные авторы
Сообщений: 212
Награды: 16
Репутация: 10
Статус:
Окончание рассказа "Любовь Миши Корнева".

Он обошёл по натоптанной тропинке лужу, и вошёл в девичье общежитие. Гулко стучало сердце и першило в горле. Миша потянул на себя тяжёлую дверь, и, споткнувшись о высокий порог, оказался в полутёмном коридоре, освещаемом через окно солнечными лучами. Согнутым пальцем он постучал в заветную дверь, не дождавшись ответа, отворил её. Кроме Неё здесь находились ещё две девушки и тот, Длинный. Ненавистный соперник сидел на стуле посреди комнаты, и рассказывал что-то смешное. Девушки весело смеялись, при появлении незваного гостя замолчали, обратив недовольные взоры в его сторону. Он почему-то думал, что застанет Её одну, и от такого количества людей растерялся, и немо стоял у двери, ожидая, что Она придёт к нему на помощь. Но Она сидела молча, и с испугом смотрела на него.
- Ну-с, что скажите, молодой человек? – со снисходительной насмешкой спросил Длинный, улыбкой показывая девушкам, что сейчас начнётся представление.
- Здрасьте, - ответил Миша, окончательно смутившись. Все прекрасно понимали для чего он здесь, это сковывало, и вызывало желание убежать. Отрезая пути к отступлению, показал рукой: - Я вот к ней.
Она всё также молчала, и испуганно смотрела на него. Длинный с презрительным сожалением рассматривал его. В его глазах Миша увидел отражение своей неловкой фигуры, облачённой в широковатые брюки и великоватый пиджак. Мать купила в августе в расчёте на два года, а он почему-то нисколько не вырос за зиму. Куда ему до этого красавчика! Миша обвёл взглядом комнату, и в жалостливых глазах девушек прочитал свой приговор. Словно бросаясь с высокого обрыва в холодную воду, он подошёл к проходу между кроватями, на одной из которых сидела Она, и сдавленным голосом произнёс:
- Идём в кино. Я билеты взял. На семь тридцать.
- Нет! – воскликнула Она слишком громко. – Я не пойду.
Чувствуя, что не надо бы этого говорить, и так всё ясно, он всё-таки спросил:
- А завтра?
- И завтра нет, - ответила Она, и спрятала взгляд.
Кто-то другой, уже не Миша, словно желая хоть этим убедить Её, спросил:
- А как же билеты?
- А ты их девчонкам отдай! – ехидно посоветовал Длинный и кивнул на Её подруг. – Вот им.
Миша вздрагивающей рукой достал билеты из кармана, и посмотрел на Неё, но Она отрицательно качала головой, и тогда начал рвать их. Билеты почему-то не рвались.
- Деньги порвёшь, - сказал Длинный, и Мише почудилось сочувствие в его голосе.
Между сложенными пополам билетами лежала свёрнутая несколько раз пятёрка, не замеченная Мишей. Он сунул деньги в нагрудный карман, разорвал билеты на две части, сложил вместе, разорвал ещё раз, и ещё. Сжимая в горсти голубые лоскутки, ни на кого не глядя, вышел из комнаты.
Во дворе ничего не изменилось, и это удивило Мишу. Она его не любит, а всё осталось по-прежнему. Солнце, отправляясь на ночлег за городские дома, протыкало забор оранжевыми шпагами, вовсю чирикали воробьи, захлёбываясь от любовного восторга, на крыше громко бормотали голуби, в раскрытом настежь окне пели про королеву красоты. Он медленно пересёк двор, и вышел на улицу. Бесцельно свернув направо, Миша направился к Треугольнику. Её не было с ним, а каблучки весело стучали по асфальту. Она его не любит, но он, он всё равно будет любить Её. Просто так, для себя, ведь это так сладко, любить кого-то и совершать подвиги.

Надинька, Надинька! Где же ты теперь? Так и не подошёл к тебе бравый орденоносный лейтенант Миша Корнев. Наступило время, отслужил Миша в лейтенантах положенный срок, правда, обошлось без подвигов и высоких правительственных наград, и уже другая Надинька стучала рядом с ним по асфальту каблучками…
Сигарету Михаил Алексеевич давно выкурил, но продолжал мять в пальцах оранжевый комочек фильтра. Жизнь есть жизнь, меняется она, меняется и молодёжь. Он считал это естественным процессом. Его дети росли намного раскованней, это радовало, так и должно быть. Заботило Михаила Алексеевича другое. Прагматизм, ставший всеобщим кредо, и какое-то однобокое отношение к ушедшему времени.
«Затрюханные», - с бездумной жестокостью говорила дочь, когда жена донимала её сравнениями. «Зашоренные», - определял снисходительный телеведущий. Много чего было лишнего, такого чего не должно было быть. Кто же спорит? Но вот только в «зашоренном» и «затрюханном» мире его юности жили и Ассоль, и Данко. В мире, в котором умы заняты «баблом» и «безопасным сексом», они не живут. В таком мире они никому не нужны. Вот только… Вот только, что станет с миром без Ассоль и Данко?

Добавлено (12.12.2012, 15:13)
---------------------------------------------
АЛЕКСАНДР КОЛОМИЙЦЕВ

ПРАЗДНИК ЖИЗНИ

рассказ

Сон, тягостный, душный, населённый омерзительными химерами, держал липкими щупальцами. Несколько минут Павел Викторович выбирался из тяжёлого, гнетущего забытья. Он был рад пробуждению, избавившему от гнусных чудовищ. Но явь оказалась подобной аду. Чудовище оказалось не плодом кошмарного сновидения. Оно жило в одеревеневшем от боли животе, рвало содрогающуюся плоть острыми зубами, терзало длинными, словно иглы когтями. Павел Викторович, избегая резких движений, старался принять позу, при которой боль локализуется, свернётся клубочком, и, если не исчезнет совсем, станет хотя бы терпимой. Он, то, запихнув под себя подушку, ложился на живот, то на спину, то набок, подтягивал колени едва не к подбородку, то, наоборот, распрямлялся и упирался ступнями в спинку кровати. Все ухищрения оказывались тщётными. Боль, подобно раковым метастазам, распространилась по всему телу, проникла в каждую клеточку. Во всём мире существовали только он, и овладевшая его плотью боль.

Павел Викторович едва не плакал от бессилия и унижения. Он, ещё вчера здоровый и крепкий мужик, шагавший по жизни победителем, сегодня превратился в безвольную тряпку, и вынужден искать помощь у какой-то пигалицы, мокрохвостки. Вчерашний Павел Викторович непременно бы обратил своё благосклонное мужское внимание на голубоглазое длинноногое существо с премиленьким личиком и нелишённой соблазнительности фигуркой. Обратил бы чисто мужское внимание. Этих бестолковых, капризных, взбалмошных существ Павел Викторович попросту презирал, отказывая им в способности всякого логического мышления. Интерес для него они представляли лишь в своём женском естестве. Ко всяким тюфякам, размазням, не умевшим самостоятельно решать собственные проблемы, относился с пренебрежением. Он был готов терпеть убыток в своих делах, но не обращаться за помощью к людям, лишённых его уважения. Теперь, раздавленный болью, готовился просить какую-то пигалицу избавить его от страданий.

От лихорадочных движений больничная койка пронзительно скрипела. В ночи этот царапающий звук казался оглушающим. Павел Викторович затих в напряжённой неподвижности. Скрип свидетельствовал о слабости и беспомощности, сознавать это было унизительно. На соседней койке раздавалось булькающее бормотанье, вскрикивающие стоны. Стоны были сонные, сосед спал и не знал о позоре Павла Викторовича. Старик у двери издавал рулады храпа. На особенно мощном аккорде храп резко оборвался. Старик забормотал неразборчиво, заскрипев кроватью, повернулся набок.

«Да что ж они так скрипят! Ведь это же невыносимо!», - всякие звуки раздражали и усиливали боль.

Терпения хватило ненадолго. Опустив ноги на пол, нащупал ступнями тапки. Один тапок лежал поперёк и долго не надевался. С шипением, вдыхая и выдыхая воздух сквозь стиснутые зубы, шаркая, Павел Викторович выбрался в коридор. Здесь, на свету, посмотрел на часы. Стояла глухая ночь, со времени последнего укола едва минуло два часа. Отбросив условности, созданные собственной гордыней, больной волокущейся походкой отправился в сестринскую.

Около десяти с обходом, в сопровождении пигалицы, державшей в руках журнал, в палату пришёл врач. Этого врача Павел Викторович не видел, вчера его принимал другой, годами десятью моложе. От человека, вошедшего в палату, в некотором смысле зависела его судьба. Павел Викторович, стараясь не выдать свой интерес, со вниманием разглядывал своего будущего спасителя. Новый доктор был одних лет с Павлом Викторовичем. Открытое лицо с крупными чертами ассоциировало с надёжностью, модная трёхдневная щетина, покрывавшая щёки и твёрдый подбородок, не делало его легкомысленным, но придавала мужественности.

Осмотр начался с соседа напротив. Сосед, рыхлый мужчина лет пятидесяти, с большим мягким животом, громко стонал, вскрикивал от прикосновения к чреву пальпирующих пальцев, даже пытался схватить доктора за руки. Павел Викторович отвернулся от неприятного зрелища, стал глядеть в потолок. Последний укол сестра сделала в половине восьмого, наступило некоторое облегчение. Самым верным болеутоляющим средством Павел Викторович считал анальгин, когда-то спасавший его от зубной боли. Сестра колола какой-то спазмалитик, он сказал об анальгине, и та как-то охотно с ним согласилась. Что сестра уколола, Павел Викторович не знал, но боль притупилась, он задремал. Приход доктора разбудил его, ненавистный грызун проснулся вместе с ним.

- На что жалуетесь, Павел Викторович?

Доктор стоял перед ним, сунув руки в карманы халата, выставив из них большие пальцы.

Пересказывать всё то, что привело его на больничную кровать, было неприятно, грызун, отбивая охоту к общению, входил во вкус, Павел Викторович недовольно проворчал:

- Я же вчера всё рассказал.

Доктор придвинул к кровати стул, сел.

- Я заведующий отделением, ваш лечащий врач. Зовут меня Леонид Михайлович. Поскольку лечу вас именно я, расскажите мне всё о своих болячках.

Выслушав Павла Викторовича, доктор задал вопросы, которые не принято задавать здоровому человеку, но обычны для больного, затем долго мял живот, опять уточнял симптомы. Закончив осмотр, Леонид Михайлович, глядя в глаза пациента, подвёл итог:

- Дела ваши, Павел Викторович, нехорошие, прямо вам скажу. Правая почка, по-видимому, отмерла и превратилась в водяной мешок. Отмершая почка разлагается, поэтому её надо срочно удалить. Но и с левой почкой не всё в порядке. Боль не купируется, вот что плохо. Сейчас болит? – Павел Викторович утвердительно кивнул, как ему показалось с излишней поспешностью. Леонид Михайлович повернулся к сестре, назвал неудобоваримый диагноз, лекарства, та записала назначения в журнал, и продолжил разговор с больным: - Сейчас поставят капельницу и вам полегчает. Потом сходите на УЗИ, сестра проводит. Вечером и утром с вами проведут процедуры, завтра сходите на рентген, и поставим окончательный диагноз.

Павел Викторович поморщился, и спросил:

- Вскрывать, кто будет?

- Скорее всего, переместим вас в центральную городскую. У них отделение урологии, а у нас обыкновенная хирургия. После уточнения диагноза решим. Да вам-то, какая разница?

- Я имел в виду, вскрывать будет хирург, или патологоанатом.

- Ценю ваш юмор, но, вот чтобы не попасть на стол к патологоанатому, не морщитесь, и выполняйте все процедуры.

Павел Викторович лежал с закрытыми глазами, пребывая в болезненном полузабытьи.

«Одна почка не работает, вторая тоже не в порядке, стало быть, на ладан дышит. Пора исповедаться, или собороваться, или как правильно называются поповские камлания?»

Рядом с кроватью раздался стук, Павел Викторович открыл глаза. Давешняя пигалица принесла капельницу, снимала со штатива жгутик. Сосед брюзгливо проворчал:

- Почему ему первому? Меня доктор раньше смотрел.

Подготавливая вену к инъекции, сестра ровным голосом ответила:

- Не волнуйтесь. Вашу систему готовят, сейчас принесу. У вашего соседа сильные боли, поэтому ему первому делаю.

Брюзга не унимался.

- А у меня чо, не болит? Знаю почему. Приплатил, вот ему и уход весь, а нам так, что останется.

Вздохнув, сестра промолчала.

Павел Викторович никогда не лежавший в больнице, и впервые знакомившийся с капельницей, приготовился к боли, но игла вошла в сосуд почти не вызвав неприятных ощущений. Слабо улыбнувшись, заговорил с сестрой.

- Как это у вас так ловко получается, я почти ничего не почувствовал. Вы, почему не сменились? Вы же вчера дежурили, и ночью, да я ещё покоя не давал.

- Сменщица звонила, просила задержаться. У неё ребёнок заболел, - проверив работу системы, добавила участливо: - Потерпите ещё немного, скоро легче станет.

После системы и вправду наступило облегчение. На УЗИ Павла Викторовича водила другая сестра, старше пигалицы.

(Продолжение следует).


С уважением, АПК

Сообщение отредактировал Коломийцев - Среда, 12.12.2012, 15:15
 
ВоронДата: Среда, 12.12.2012, 18:08 | Сообщение # 12
Хранитель форума
Группа: Автор
Сообщений: 10388
Награды: 264
Репутация: 289
Статус:
Anni , для того , чтобы искоренить проблему , одних карательных мер мало ! Надо показать во всех красках ничтожность такого существования !
Мне очень понравились ваши произведения о жизни ! Большое вам спасибо за ваш талант !


Сообщение отредактировал verwolf - Среда, 12.12.2012, 18:30
 
КоломийцевДата: Среда, 12.12.2012, 18:22 | Сообщение # 13
Постоянный участник
Группа: Постоянные авторы
Сообщений: 212
Награды: 16
Репутация: 10
Статус:
Продолжение рассказа "Праздник жизни"
Следующая ночь была самой тягостной и кошмарной в жизни Павла Викторовича. Боль вернулась, истерзала и обессилила. К физическим страданиям добавились нравственные муки. Будущее представлялось ужасным. Живут и с одной почкой, но здоровой. Если и вторая никудышная, придётся ходить на какой-то аппарат. Что за жизнь у него начнётся? Лечение, наверное, стоит уйму денег. Все его доходы, как в прорву, уйдут в больницу. Да и станут ли держать его, постоянно болеющего, на прежней работе? Он ещё не рассчитался за автомашину и кухню. Спрашивается, зачем ему, холостяку, питающемуся в кафе да столовых, дома потребляющего, кроме всевозможных напитков, традиционные пельмени, яичницу да бутерброды, понадобилось кухонное оборудование с всякими прибамбасами?

Павел Викторович лежал, плотно смежив веки и сжав зубы, не обращая внимания на происходящее. Соседи ходили, разговаривали о каких-то пустяках, ели, распространяя по палате запах жаренного. От запаха пищи накатывала тошнота, и сам запах был противен. Заглянула сестра, позвала на укол.

Боль на некоторое время отступила. Соседи, поскрипев кроватями, уснули. На Павла Викторовича накатило тягостно-тревожное состояние. Ему хотелось встать и куда-то идти. Не совсем соображая, что и зачем делает, он встал, вышел за дверь, долго бродил по коридорам мимо сонных палат, в которых раздавались храпы, стоны. В одной палате около больного суетились сёстры, он заглянул внутрь. Это была женская палата, он отвернулся, и побрёл дальше. Тягостное чувство не покидало его.

Бесцельное хождение утомило, Павел Викторович вернулся в палату, лёг на опостылевшую кровать. Перемежаясь с кратким, зачастую мгновенным забытьём, приходили разнородные мысли, думать связно не мог. Вполне возможно, живым из больницы не выйдет. Хороший же подарочек преподнесёт друзьям, выступившими поручителями. Воспоминания вытаскивали из памяти события, недавние и давно забытые, в которых Павел Викторович выглядел не лучшим образом. Припоминались эпизоды и эпизодики, когда он, молодой, полный сил, из какого-то непонятного теперь куража, гордыни обижал и, походя, оскорблял людей. От этих воспоминаний становилось неимоверно стыдно. Он был бы рад вернуться в прошлое, но, если жизнь заканчивается, исправить что-либо невозможно. Павел Викторович не верил ни в бога, ни в чёрта, ни в загробную жизнь, ни в берёзовое полено. Мировоззрение его было далеко от мистики, но оставлять после себя гадкую память было неприятно, думать об этом - мучительно. Исправить ничего нельзя, эта мысль грызла и доставляла страданий, не меньше боли, терзавшей почку. Ему припомнился давным-давно читанный фантастический рассказ. Забылось и название, и имя автора, и содержание, помнилась суть.

Героя рассказа посетил инопланетянин, изучавший жизнь землян, с этой целью читал их мысли. Герой же во время посещения по какой-то причине думал гадости о друзьях и знакомых. Таким инопланетянин его и запечатлел. Когда парень понял смысл происходящего, инопланетянина и след простыл. Герой горько сожалел о своих неудачных мыслях, по его подобию у инопланетян сложится впечатление о землянах, как существах низких, пакостливых, но исправить уже ничего было нельзя.

Если скоро, очень скоро он уйдёт из жизни. Что останется после него? Неоплаченные долги и обиды…

Ему не на кого, и не на что обижаться. Кому в своей жизни он сделал добро? Не абстрактному человечеству, а конкретному человеку? Кроме школьных контрольных, память не находила ничего. В младые годы Паша Воскобойников имел недюжинные способности к математике, и ради интереса решал на контрольных задания двух вариантов. Как же он прожил жизнь? Ведь он не злой, не подлый человек, но добра-то, добра от него тоже никто не видел. Он даже пассажиров никогда не подсаживал, не из опасения нарваться на проблемы, просто ему неприятно присутствие посторонних людей в его автомашине.

Наряду с болью, эти мысли, многократно повторяясь, мучили всю ночь. Под утро сходил к сестре, и после укола забылся в липком сне. Уплывая в забытье, подумал: «Почему – пигалица? Вполне нормальная девушка, если бы не дурацкая болезнь…»

Вопреки его предположениям, после рентгена его не уложили на каталку и не повезли в операционную, где со скальпелем в руках Леонид Михайлович поджидал очередную жертву.

Почти всю наступившую ночь Павел Викторович спал. Он не знал, что кроме болеутоляющего, ему укололи снотворное, и посчитал сон предвестником исцеления.
Утром пигалица поставила капельницу. Он по-прежнему мысленно называл молоденькую медсестру «пигалицей», но слово это утратило свой настоящий презрительный смысл. Доктор пришёл позже, часов в десять. Потирая руки, вначале подошёл к Павлу Викторовичу.

- Ну-с, вижу после посещения Надежды, самочувствие улучшилось?

Павел Викторович пожал плечами.

- Человек всегда надеется, даже когда не на что. Когда на стол?

- Ну-ну-ну! Что так мрачно? Мой первоначальный диагноз не подтвердился, хотя операции вам не избежать. Готовьтесь, я имею в виду морально, телесно медики подготовят. Обе ваши почки работают исправно, причина не в них. Пока ничего отрезать у вас не надо. План следующий. Подлечитесь у нас после обострения. При выписке я дам вам направление в урологию ЦГБ. Специалисты решат, что с вами делать дальше. Заведующий отделением – лучший специалист в городе в этой области, мой однокурсник, кстати. Я записочку ему напишу. Как он посоветует, так и поступайте. Не унывайте, мой друг, жизнь прекрасна и удивительна, всякое в ней случается, нужно уметь бороться и надеяться. Поживёте ещё, при условии, что будете соблюдать режим, и с алкоголем будете поосторожнее.

В первой беседе с Леонидом Михайловичем Павел Викторович, как на духу, признался. В пятницу на широкую ногу отметил свой некруглый сорока двухлетний юбилей, утром хорошо похмелился, и весь день хлебал пиво, а во вторник у него случился приступ.

Днём слонялся по отделению, сидел в холле, пытался смотреть телевизор, но на месте не сиделось. У поста собрались сёстры со всего отделения, что-то живо обсуждали. Он невольно прислушался.

Ночью он просыпался, но не от боли, а от шума. Слышалась беготня, резкие голоса. Оказывается, привезли пятерых пострадавших с ДТП, шестой скончался на месте. Злополучная шестёрка в невменяемом состоянии раскатывала на «Жигулях», причём за рулём сидела девица. Павел Викторович видел эту девицу. Та, с подвешенной на шее кистью и самым безучастным видом курила на лавочке. Утром приезжал следователь, после его ухода ночное происшествие обсуждалось по всему отделению. Выяснилось, девица не помнила, как оказалась за рулём, и вообще, о правилах вождении имела смутной представление. Владельцем автомобиля был погибший. Когда он поменялся местами с пассажиркой, сидевшей на переднем сиденье, никто не помнил.

Товарки называли пигалицу Надей. Воскобойникова осенило. Вот про какую Надежду говорил Леонид Михайлович. Действительно, после посещения Надежды полегчало.

Боль приходила на короткое время, да и была не острой, приглушённой. Павел Викторович чувствовал себя почти здоровым, разговаривал с соседями, перешучивался с сёстрами. Не сознавая, для чего это ему нужно, выяснил распорядок дежурства сестёр. Те работали через двое суток на третьи. Обычный график был через трое на четвёртые, но одна из коллег ушла на больничный по уходу за ребёнком, а они решили обойтись своими силами. Это обстоятельство вызвало чувство близкое к радости.

Нагибаясь над его рукой, накладывая жгут, вводя в вену иглу, Надежда произносила слова, которые в подобных случаях говорят сёстры: «Поработайте кулачком, сожмите, разожмите. Как себя чувствуете?» Слова были обычные, но произносились особенным тоном, предназначенным только ему. Так казалось Воскобойникову. На склонённой головке из-под пилотки выбивалась русая прядь, закрывала левый глаз, щекотала кожу. Выставив нижнюю губку, девушка пыталась дуновением отбросить волосы, но они лишь шевелились. Он улыбался над её ухищрениями, глаза их встречались, и щёки её розовели.

«Когда-то говорили – ланиты», – думал он, и ему становилось радостно, и от её взгляда, и розовеющих при этом ланит.

Пришёл срок, и Воскобойникова выписали. Сестра, сообщившая ему об окончании лечения, видя его удручённое лицо, спросила удивлённо:

- Вы не рады? Неужто, понравилось у нас?

Павлу Викторовичу вовсе не нравилось лежать в больнице, Надежда дежурила на следующий день. Горевал Павел Викторович преждевременно. Леонид Михайлович, занятый в операционной, не успел оформить выписку и направление в ЦГБ. На следующий день Воскобойников приехал в больницу. Сухая, как жердь санитарка, с вечно брюзгливо злым лицом, оравшая на больных по всякому поводу, сделала вид, что впервые видит его, и не пустила в отделение. На просьбу позвать врача, фыркнула в лицо и принялась яростно махать шваброй, едва не пройдясь мокрой тряпкой по ногам посетителя. Воскобойников вернулся в холл, обнаружил вешалку с полупрозрачными накидками, картонку с такими же бахилами. Облачившись в униформу, смело двинулся по коридору. Никто не препятствовал его проникновению в недра хирургического отделения, злюка-санитарка исчезла. Исчез и Леонид Михайлович. За столом на посту сидела Надежда и что-то быстро строчила в журнале. Павел Викторович поздоровался. Во взгляде пигалицы отразилось удивление и радость, тут же сменившиеся строгой официальностью. Леонида Михайловича вызвали в приёмный покой, нужно подождать. Сообщив эти сведения, Надежда вернулась к писанине. На левый глаз всё также свешивалась русая прядка. Павел Викторович засмотрелся на милый локон, Надежда подняла на него глаза, хотела что-то сказать, но её позвала другая сестра. Девушка вскочила, и убежала, едва не опрокинув стул. На тумбочке у стены, наполняя пространство приторным ароматом, в двухлитровой банке стоял букет красных пионов. Павел Викторович подумал, какой он осёл, что не догадался купить цветы. Ещё он хотел заговорить с Надеждой, но вовремя спохватился. Банальный вопрос насчёт вечера прозвучал бы совсем по-дурацки. Самому глупому ёжику понятно, что она делает вечером, надо спросить о завтрашнем дне. Надежда не возвращалась, Воскобойникову в голову пришла другая мысль, прямо противоположная давешним. Девушка ему в дочери годится, он для неё старик. Кем бы он выглядел с букетом в руках? Престарелым бабником, слащавым селадоном, кем же ещё.
(Окончание следует)


С уважением, АПК
 
bersergДата: Воскресенье, 16.12.2012, 00:12 | Сообщение # 14
Долгожитель форума
Группа: МСТС "Озарение"
Сообщений: 1809
Награды: 78
Репутация: 125
Статус:
Здравствуйте, Александр! Проза хороша! Понравился "Бич". Особенно его рассуждения о цепочке... о Гагарине...

Quote (Коломийцев)
В тот день Миша дежурил на занятиях. После лабораторной по химии он проверял порядок на столах, и собирал неиспользованные реактивы. Она только-только закончила опыт и не успела ничего убрать. Миша не смел смотреть на Неё, переставлял с места на место посуду, и только мешал Ей. Не зная, куда поставить стакан, невзначай посмотрел на Неё, встретился взглядом. Всё куда-то исчезло, исчез класс, исчезли шумливые однокашники, во всём мире существовали только глядевшие на него голубые глаза. Вспоминая позже эти мгновения, Миша не мог понять, что с ним происходило. Его, словно бы, и не существовало вовсе, в то же время было так хорошо, как никогда раньше. Сколько это длилось, он не помнил, может миг, а, может, минуту, две, десять. Раздался хруст, ладонь пронзила острая боль. Он опустил взгляд. На ладони лежал раздавленный стакан, осколки вонзились в плоть, из порезов струилась кровь. Она ойкнула, он быстро взглянул на Неё. В Её глазах стоял испуг. Его боль передалась Ей! Миша бы долго стоял так, наслаждаясь своим счастьем, но преподавательница окликнула его, велела выбросить осколки, и идти в медпункт. Но что для Миши эти ерундовые порезы? Её испуг вознёс его на седьмое небо.


" Любовь Миши Корнева" - класс! Вспомнил тоже свои школьные годы. Проникновенная у Вас проза! Спасибо!


marafonez
 
КоломийцевДата: Воскресенье, 16.12.2012, 14:45 | Сообщение # 15
Постоянный участник
Группа: Постоянные авторы
Сообщений: 212
Награды: 16
Репутация: 10
Статус:
berserg,
Спасибо за отзыв, Сергей. Рассказ "Л.М.К" основан на реальных событиях, главный герой не я. Я рядом стоял. tongue

Добавлено (16.12.2012, 14:45)
---------------------------------------------
Окончание рассказа "Праздник жизни".

Пришёл доктор, позвал к себе. Леонид Михайлович откладывал писанину «на потом», и Павел Викторович, сидя в кабинете, ждал, когда тот напишет необходимые документы. Скучая, смотрел на шкаф со старыми историями болезней, и видел Надежду в своей ультрасовременной кухне. Что девушка делала на кухне, было непонятно, главное, она находилась в его квартире.

В последние двадцать лет Воскобойников пару раз собирался жениться. Собирался, собирался, да так и не решился. Подобно герою известного фильма, отказывался от этого намерения, представив, как посторонняя женщина будет мельтешить в его квартире туда-сюда, туда-сюда. Он с ужасом думал, что станет делать через неделю, месяц, год, когда жена надоест ему. В том, что непременно надоест, не было никаких сомнений. Некоторые друзья заводили любовниц, и жили подобно тайным агентам, другие разводились. Зачем ему эти проблемы?

Леонид Михайлович дописал бумаги, посоветовал не затягивать с посещением специалиста, и вернулся к больничным делам. Воскобойников вышел из кабинета. На посту сидела операционная сестра и что-то записывала. Павел Викторович решил подождать Надежду и поговорить о завтрашнем дне, сделать это ему не удалось. Смешав планы, запел мобильник, и призвал к исполнению служебных обязанностей.

Неделю Воскобойников собирался с духом, и отправился в ЦГБ. Всё это время Надежда жила в его мыслях небесным видением. Специально он не думал о девушке, но каждую минуту чувствовал её присутствие. Пока вопрос о болезни не выяснен полностью, Павел Викторович не принимал решения. Зачем нагружать человека своими проблемами. В центральной больнице его заставили сдать анализы повторно, провели исследования на УЗИ и рентгене, но уже не такие, как в районной больнице, а какие-то особенные. Последнее он понял из разговоров медиков во время проведения исследований

Просмотрев результаты анализов, снимки, лучший уролог города удовлетворённо кивнул.

- Мой диагноз подтвердился. Однако нагнал на вас Лёнька жути. Это он умеет.

Воскобойников взял под защиту лечащего врача.

- Лучше готовиться к худшему, чем наоборот.

Доктор хмыкнул, подвинул к себе фирменный больничный бланк.

- Ваша левая почка сморщенна, на её фоне правая выглядит увеличенной. Обе работают исправно, трогать ни ту, ни другую не нужно. У вас врождённая патология, которая проявляется, начиная с сорокалетнего возраста. У некоторых вообще никак не проявляется. Устраняется она оперативно. Решайте сами, вы человек взрослый. В стационарном лечении в настоящее время вы не нуждаетесь. Если решитесь на операцию, я вас запишу, ждать придётся не меньше месяца. Тот квиток, что выдал Леонид Михайлович, действителен в течение полугода, потом придётся брать новый. Я пропишу лечение, зайдите в аптеку, купите лекарства и травы. Лечиться нужно в обязательном порядке, тут выбора нет. Я запишу болеутоляющее, обязательно купите. Если приступ повторится, примете его, и немедленно обращайтесь к врачу. В общем, насчёт операции решайте сами. Ели лечиться будете исправно, приступы могут и не повторяться. Если повторятся, придётся оперировать. Имейте в виду, в пожилом возрасте операция бесполезна. Через полгода в своей поликлинике возьмите направление к урологу в диагностический центр. У уролога наблюдайтесь постоянно, когда пойдёте к нему, не забудьте захватить все выписки.

Погода сменилась. Небо затянули косматые мрачные тучи. Лил дождь, но не тёплый летний, а холодный, мартовский, с резкими порывами ветра. Через десяток метров Павел Викторович перестал выбирать места посуше, и шлёпал прямо по лужам. Пока добежал до автомашины, промокли не только туфли, но и одежда. Холодные струи добрались до тела, знобили кожу, противными змейками ползли по спине и груди. Павел Викторович запустил двигатель, включил печку, смотрел на пустынную улицу сквозь залитое дождём стекло. Им владело ощущение, которое бывает у детей накануне Нового года и дня рождения. В ненастном мире жила Надежда, и мир был прекрасен.

Пересекая вестибюль, обратил внимание на молодую пару. Она, очевидно, выписалась из больницы, он встречал семью. Молодая мама сидела на лавке, папа опустился на корточки напротив, между родителями стоял малыш. Супруги держали в руках ладошки ребёнка, и смотрели друг на друга непередаваемо счастливыми глазами. На него никто и никогда не смотрел такими глазами.

Завывали клаксоны, в открытое окошко врывались злые матерки, на светофоре горел зелёный глаз. Павел Викторович пребывал в превеликом смущении и растерянности. Павел Викторович ехал в больницу делать предложение пигалице.

На заднем сиденье лежал роскошный букет красных и белых роз. Полчаса назад Воскобойников вошёл в цветочный магазин, самоуверенно посмотрел на менеджера-флориста Нину, так значилось на розовом бейджике, но под приветливым взглядом серых глаз неожиданно для себя растерялся. Обилие цветов поставило в тупик, он даже не знал их названия. С лёгкой улыбкой на устах цветочница терпеливо ждала. В смущении Павел Викторович пролепетал заказ – ему нужен необычный букет, он, э-э-э, едет делать, кгм, предложение. Поинтересовавшись, сколько денег покупатель намерен потратить на свой необычный букет, девушка вскинула брови, уважительно посмотрела на Воскобойникова, принялась хлопотать. На прилавке появился ворох роз, мелких белых цветов, листья зелени. Цветы словно сами собой укладывались в букет, девушка давала пояснения:

- Середину мы сделаем из белых роз, по кругу пустим красные, обложим всё гипсофилой. Ну, и обрамление – из зелени. Нравится?

Упаковав цветочную композицию в кулёк из фольги и целлофана, цветочница Нина показала букет покупателю. Воскобойников протянул деньги и благодарно улыбнулся. Выбивая чек, продавщица с лёгкой завистью произнесла:

- Вот счастливица. Ждёт, наверное, не дождётся.

Павел Викторович почувствовал доверие к этой милой девушке, как своей помощнице, бывшей с ним заодно, в смущении пролепетал:

- Не ждёт. Она не знает.

Девушка удивлённо посмотрела на него.

- Так вы что, не объяснились?

- Нет.

Павел Викторович действительно не имел ни малейшего понятия об истинном отношении к нему Надежды, уже не как к больному, а представителю противоположного пола. Странно было другое обстоятельство. Павла Викторовича абсолютно не заботило отношение к нему пигалицы.

Нина улыбнулась, качнула головой.

- Однако!

Уже когда покупатель рассчитался и забирал букет, напутствовала:

- Желаю успеха! – и подмигнула: - Я бы не устояла!

В дверях Воскобойников остановился, вернулся назад, купил огромную красную розу и вручил её цветочнице. Он чувствовал, что физически не может не сделать кому-нибудь что-то доброе. Павел Викторович мужик был опытный и тёртый жизнью. За те несколько мгновений, когда дарил цветок, по глазам девушки, с которых в эти мгновения спала напускная весёлость, понял, та ждёт, не дождётся своего парня, не весёлого бойфренда, с которым приятно оттянуться и потусоваться, а парня, который составит её счастье.

Устраиваясь на водительском сиденье, Павел Викторович испытывал радостное чувство. Оказывается, сделав человеку не то, что добро, - уж какое великое добро – подарил цветок, - а всего лишь доставив приятные минуты, сам испытываешь радость. Почему он не знал этого раньше? Почему закрыл свою душу панцирем, заковал в латы? Ему казалось, делая что-то другому просто так, обедняешь, притесняешь себя. В действительности всё наоборот. Делая добро другому человеку, преподносишь себе в подарок радость.

Салон наполнял звон серебряных колокольчиков. Павел Викторович тронул автомобиль с места, и отправился в путь. Его звала и ждала Надежда.

2012 г.


С уважением, АПК
 
silinaДата: Среда, 26.12.2012, 19:46 | Сообщение # 16
Житель форума
Группа: Постоянные авторы
Сообщений: 586
Награды: 55
Репутация: 38
Статус:
Цитата (Коломийцев)
Бич опустил руку в боковой карман, порылся, выгреб горсть мелочи. Купили две буханки хлеба,

Цитата (Коломийцев)
Человек, Витюня, должен знать, что хоть кому-то, хоть какой-то одной-разъединственной живой душе приносит пользу. Чтоб хоть какой-то захудалый человечишка нуждался в нём, чтоб хоть какому-нибудь заморышу было важно, что он существует на белом свете, вот какая закавыка.

Александр! Прочитала Ваш рассказ "БИЧ"! Жизненно! Вот уж поистине:"От тюрьмы и от сумы..."
Увлекает стиль написания:вот такой лёгкий, доступный язык без всяких лишних слов. Читая Ваш рассказ, я почему-то явственно вспомнила Лёньку у Зои Воскресенской "Динка". Только там дореволюционные годы, а здесь... Такая безысходность! Опуститься человеку, как будто подскользнуться, - так просто в наше время. К сожалению.
Спасибо Вам, Александр.
С уважением к творчеству.
И с наступающим Новым Годом!



Силина Марина Николаевна
 
КоломийцевДата: Четверг, 27.12.2012, 18:52 | Сообщение # 17
Постоянный участник
Группа: Постоянные авторы
Сообщений: 212
Награды: 16
Репутация: 10
Статус:
silina,
Спасибо большое, Марина, за отзыв и награду. А "Динку-то" я не читал. С наступающим, успехов и удач в тринадцатом году!


С уважением, АПК
 
silinaДата: Суббота, 29.12.2012, 09:14 | Сообщение # 18
Житель форума
Группа: Постоянные авторы
Сообщений: 586
Награды: 55
Репутация: 38
Статус:
Да, у Вас покруче, чем в "Динке"... Там события прошлого, не пережитого нами, знакомого по рассказам родителей, а у Вас - ЯВЬ: события, от которых не спрячешься, как страус в песок головой не зароешься! Эта безысходность рядом ходит, а если кто из них и не просит подаяния,- так только из врождённой гордости, как у Вас вот этот самый Бич.
С Новы Годом Вас, Александр! Творческих успехов Вам! БлагоПолучия!

С уважением к Вашему творчеству!



Силина Марина Николаевна
 
ВоронДата: Суббота, 29.12.2012, 09:35 | Сообщение # 19
Хранитель форума
Группа: Автор
Сообщений: 10388
Награды: 264
Репутация: 289
Статус:
С наступающим Новым Годом !
 
КоломийцевДата: Среда, 20.02.2013, 18:37 | Сообщение # 20
Постоянный участник
Группа: Постоянные авторы
Сообщений: 212
Награды: 16
Репутация: 10
Статус:
Александр Коломийцев

Древлянская свадьба
(Отрывок из романа «Русские хроники 10-го века).

- 1 -

Жито сжали, копы свезли на гумна. Велеса не забыли, остатние колосья связали бородкой, пивом полили. Мужики готовились к молотьбе: ладили цепы, деревянные лопаты, проверяли напоследок житные ямы, выжигали кострами притаившуюся по углам сырость. Вечерами по дворам зачастила Зоряна. Вчера рудый повой потворницы мелькал в Дубравке, сегодня в Ольшанке заглядывала в один двор, в другой. Время шло к осенним свадьбам. Семью создавать, крепко обмысливать надобно. Молодым горя мало, через костёр попрыгали, в кустах помиловались, глядишь, уж «любушкой», да «любым» друг дружку зовут. А ежели прабабка парубка, про которую он и знать не знает, родной сестрой прабабке «любушки» приходилась? Тогда как? Что за дети пойдут? – с червоточинкой. Потому не простое у Зоряны было дело, - родню до пятого колена перебирать. Что ольшанцы меж собой, что дубравинцы, давно перероднились. Потому ольшанские парни искали жен в Дубравке, а дубравинские – в Ольшанке. Брали жён и из Городни, но своих дочерей и ольшанцы, и дубравинцы за городнянских отдавали редко, и с большой неохотой. Боярин Брячислав мало помалу прибирал селище к рукам, вольных смердов в сирот обращал. Кто пожелает неволи своему чаду? Зоряна и родство выясняла, заодно проведывала, согласны ли родители дочь за такого-то парня отдать. Матери тоже не теряли времени зря. Про всё надо вызнать: что за дивчина, работяща ли, покорлива, скромна ли, или своенравна, сварлива, да на всякое слово огрызается. Не шутка чужого человека в семью принимать.

Пришла Зоряна и во двор к Желану. Купава завидела гостью, убежала к телушке, репья из хвоста выбирать. Насмешник Голован хохотнул:

- Ай, сестрица, дела себе не найдёшь?

Купава оставила телушку, ушла к воротчикам. Но и тут не стоялось. Подумала: «Увидят, сразу поймут, чего жду. Опять засмеют». Схватила метлу, принялась двор мести. Дождалась, вышла Зоряна из избы, усмехнулась потворница уголками губ.

- Жди гостей, девонька.

Купаве враз и радостно сделалось, и насмешек опасается. Голову пригнула, ещё шибче мести принялась.

- 2 -

Как и прочие жители Дубравки, Борей с Златушей были ведомы Желану с Млавой. Встречались на Красной Горке, на игрищах меж сел, молениях. Знакомы были, но дружбы не водили, по праздникам не гостевали. Но пересекались волшебные нити жизни, сотканные Макошью-матушкой.

Меринка Борей не распрягал. Ослабил подпругу, узду, привязал к тыну, бросил охапку травы. Меринок помотал головой, отгоняя привязавшихся по дороге оводов, поглядел на хозяина, принялся лениво жевать. Обычно в Ольшанку ходили пеши, но сегодня был особый случай. Златуша, дожидаясь мужа, поглядывала через калитку во двор, стараясь сохранить на лице безразличие. Для повидавшей жизнь мужатицы, у коей детки своих деток заводить собрались, одного взгляда на подворье хватит, чтобы понять, что за семья тут обитает. Стоит ли с ней родниться, или лучше бежать отсюда без оглядки, и сыну заказать, чтобы и думать не думал неряху-грязнулю в дом приводить.

Ради торжественного случая оба супруга обули праздничные лапти, плетённые с подковыркой и ремнём. Борей оделся обычно, в чистое, не ношеное. Златуша принарядилась: надела синие бусы из трубчатого стекла, красную понёву, вышитую сорочицу из бели с бубенчиками на рукавах. Бубенчики же и коники с закрученными хвостами украшали кожаный поясок. Голову покрыла синим повоем.

На шум и собачий лай вышла Млава, отворила воротчики. Гости поклонились хозяйке. Борей, сжимая в правой руке кукуль, левой разгладил усы, кашлянул в кулак, спросил, дома ли хозяин. У них, вот, дело есть до обоих, сесть бы ладком, да обсудить неспешно.

- Дома сам, на гумне, - ответила Млава. – Так идёмте ж в избу, а я самого кликну.

За избой, в затишке Купава с Заринкой под присмотром бабушки крутили жернова, ссыпали намолоченную муку в берестяной короб. С гумна доносился перестук цепов. Завидев гостей, Купава прикусила губу. Заринка, округлив глаза, посмотрела на сестру. С первого взгляда будущая невестка Златуше понравилась. Всё успела отметить, - и работой дева занята, и засмущалась, знать, скромна. Млава проводила гостей в светлицу, усадила на лавку, убежала за мужем. Стук на гумне стих. Житовий, отвернувшись к скирде, смеялся в кулак. Желан качал головой. Голован, сморщившись, тёр покрасневший лоб. Млава сердито посмотрела на мужа и старшего сына.

- Чего смеётесь над малым? Нет, чтоб научить, так потешаются ещё, - убрав руку Голована ото лба, оглядела ушибленное место. – Иди, родименький, к бабушке, пускай тряпицу смочит холодной водой и приложит ко лбу, - повернувшись к мужу, позвала: - Бросай молотьбу, гости приехали.

- Каки таки гости? – пробормотал Желан недовольно. Солнце ещё не село, жаль было терять время попусту. – Ай, у них дома работы нету?

- Каки, каки! А то не ведаешь!

- А-а! Понятно. Ну, иди, иди, посиди с ними. Умоюся и приду.

- Поворачивайся поскорей. Заринку пришлю, чистую рубаху принесёт.

Разговор пошёл о самом главном – об урожае. Обе семьи прошедший год прожили в достатке, хлеб до самой новины ели без мелицы. И ныне жито уродилось сам-четвёрт да сам-пят. Теперь бы с обмолотом управиться. Поди-кось, Стрибог-батюшка удержит чад, не нанесут те туч дождевых. Успеть бы половину обмолотить, закончить можно и по морозцу.

Житьё-бытьё обговорили. Хозяева примолкли, приглашая гостей приступить к сути знакомства. Златуша поглядела на мужа, толкнула локтём, понуждая того приступить к делу. Борей пригладил усы, прокашлялся.

- Привела нас к вам забота наша. Сын наш, Здрав, достиг лет мужеских, надобна ему жена, чтобы жить по божеским законам.

Борей излагал самую сущность без прикрас. Пришла пора, всякая божья тварь пару себе ищет. Такими их бог-отец, Сварог милостивый, сотворил. Златуша предоставила мужу начать разговор, но по её женскому разумению, тот повёл речь неверно. Какие наряды не надевай, разносолы, жаренья, печево на столе не мечи, а без песен, плясок и праздник не праздник Что за сватовство без похвал невесте и жениху. Дождавшись, когда муж запутается в толковании божьих законов, по которым Желан с Млавой должны отдать свою Купаву за их Здрава, повела речь сама. Смотрела на будущих свояков простодушно, говорила гораздо, певуче, не заикаясь, без блазни и лести.

- Сын наш Здрав, парень здоровый, работящий, смирённый. А уж добрый-то, скотину лишний раз не ударит, не стегнёт. На лицо пригожий, чистый, собой видный. Пришла ему пора ладушку свою искать, да вместе с ней гнёздышко своё вить, да как боги указуют, детишков родить да ростить. Прознали мы, есть у вас дочь невеста. Дева - загляденье, что цветочек весенний, краса распрекрасная, и нравом добрая – работящая, скромная, к старшим покорливая, заботливая. Вот мы с мужем и думаем, как бы нам чад с вами своих соединить.

- Да мы не против. Дочери своей только счастья желаем. Да молода ещё, - молвил Желан.

Потаённые желания дочери ведал от жены, да обычай требовал давать согласие не сразу. Надобно потолковать, порассуждать, непременно сведать, что за семья, в которую дочь пойдёт. Потом уже, после сидений, выслушав убеждения, испить пива и нехотя дать согласие.

- Да как же молода! – всплеснула руками Златуша. – Шестнадцать лет минуло. Я сама в такие лета уж мужатицей стала. Да и грех вам будет, коли дочь в девках останется.

- Жалко чадо своё, кровиночку родную в чужие люди отдавать. Ну, как голодовать придётся? У отца с матерью живёт сыта, обута, одета. А в чужой семье как придётся? – добавила свои возражения Млава.

Златуша с жаром воскликнула:

- Да мы ить не таимся! Поедемте, поглядите наше подворье. Мы всегда рады, сей же час и поедем. В паволоки, горностаи не одеваемся, с серебряных блюд жареных лебедей не едим, что, правда, то, правда. Но живём в достатке, не бедствуем. Борей уж сказывал, ныне хлеба до новины хватило. Поедемте, сами поглядите, как живём. Мы не препятствуем. Как же, всяк о своих детушках радеет. Как не понять?

- Мы вот рядимся, отдавать, не отдавать дочь, а Купава-то сама, может, и замуж-то итить не хотит, - Желан поставил ещё одну препону, велел жене: - Ну-ка, покличь дочь-то.

Купава вошла в светлицу пунцовая, как новая понёва, надетая в ожидании приглашения.

- Вот, дочь, - во взгляде отца суровость мешалась с лаской, - люди с Дубравки приехали, просят замуж тебя отдать за ихнего сына Здрава. Знаком ли тебе Здрав?

- Знаком, - пролепетала девушка, опустив голову.

- Замуж за него пойдёшь ли?

- Пойду, - шелестом листьев на утреннем ветерке, прошептала Купава.

Отец усмехнулся, рукой махнул.

- Ладно, иди, делами своими займись.

В Дубравке можно сказать, попали в собственный двор. Изба, мазанная глиной, на аршин ушедшая в землю, такие же житные ямы, одрины, рига, гумно, чисто прибранная светлица с пшеничным снопом в красном углу и оберегами на полке. Лишь корова отличалась от Желановой. Трёхлеткой обломила рог, да так однорогой и осталась. Юница, ровесница Заринки, молола пшеницу. Старуха, мать Борея, ссыпала муку в короб. Младшая дочурка, засмущалась чужих людей, убежала в одрину, выглядывала в щель у неплотно прикрытой двери. Заходила сестра Борея, якобы за закваской для теста, Млава усмехнулась про себя, это что ж за хозяйка, у которой закваска кончилась. Все были приветливы, относились к гостям с полным уважением. Здрав, виновник происходящего, отставил цеп, поклонился в пояс.

Назад в Ольшанку будущих тестя и тёщу отвёз Здрав. Млаве было жаль притомившегося на молотьбе парня, хотела идти пеши, но будущий зять, на радостях, что дело ладится, забыл про усталость, подал телегу. Люди добрые, приветливые, работящие, а всё ж чужие. Потому возвращалась Млава домой пригорюнившись. Да и Желан смотрел невесело. Нелегко расставаться с донюшкой. Хоть и понравился Здрав, и сердце радовалось за дочь – экого парубка отхватила, но к радости примешивалась печаль.

Следующим вечером Борей со Златушей вновь приехали в Ольшанку.

Свадьба для сельчан событие, которое ждут, к которому готовятся, и которое оценивают. Тут оплошать нельзя, иначе долго будут посмеиваться, на свадьбе гулял да голодным домой вернулся. Чтобы гости веселились, все обряды соблюдались, на то потворница и дружка есть. Отцам надобно самую суть обсудить.

Смерд не князь, не боярин, седмицу пировать, бочки с медами по улицам выставлять и времени нет, и никаких запасов не хватит. Порешили гулять два дня. Борей заколет свинью, Желан – телушку. Да Желановых сыновей со Здравом отправят утку добывать и рыбу ловить. Желан с Млавой дадут за Купавой полную одёжу на зиму и лето, а Здрав вручит тестю гривну. Про пиво и меды и говорить нечего, сколько не поставь, всё равно мало.

Пока мужчины обговаривали затраты на свадьбу, женщины занимались своими делами. Млава раскрыла перед Златушей коробья с приданным. Всё осмотрели – кожухи домашний и выходной, понёвы крашенные, из бели и холста, убрусы, сорочицы, обувки. Златуша глаз оторвать не могла от зелёных черевьев. Любит отец дочь, коли справил черевички. Купава, которую на сей раз в светлицу не позвали, слушала бабушкины наставления. Недовольно возражала.

- Я ж сама сказала, что согласна.

Гудиша ворчала.

- Ты слушай, что я велю делать. Так с досюльщины повелось. Это как же, дочь с радостию отчий дом покидает? Ай, обижали тебя отец с матерью, не любили, не пестовали? Все ольшанские бабы на наш двор зыркают. Не позорь меня, скажут, уму-разуму внуку не научила. Делай, что велю.

Сватовья обговорили все детали, пришли к согласию, обмотали десницы платами, обменялись рукопожатием. Млава выставила ендову пива, круг сыра.

У крыльца поджидала невеста. Упала отцу-матери в ноги, заголосила:

- Да что вы, матинко, татонько! Ай, не люба я вам? Почто из дому гоните, в чужи люди отдаёте?

Дрогнуло девичье сердечко, всполошилось. Ведь расстаётся с отчим домом, родными, в чужую семью уходит. И к Здраву хочется, и страх берёт из дому уходить. Кто её защитит, кто пожалеет, приголубит. Брызнули из девичьих глаз всамделишные слёзы. Довольная Гудиша подбежала, подхватила под руки, увела причитающую девушку.

С этого дня зачастил в Ольшанку Здрав. То ленточку невесте привезёт, то подружкам ладушки своей пряники-медовики раздаёт. И парубков ольшанских не обошёл – попотчевал пивом.

Четыре седмицы семейство Желана не покладая рук, трудилось от зари до зари. Юный молотильщик освоил науку, цеп, как и у старших, словно играл в руках, и более не норовил проверить прочность лба. Женщины веяли зерно, крутили жернова. Работали весело, в охотку. Заринка ни на миг не умолкала, словно и усталость не брала. То с братцем-погодком зубоскальничает, то песенки напевает. Песенки большей частью сама же на ходу и придумывала. От тех песенок-шутеек у Желана душа радовалась, да сердце иной раз ёкало. Пройдёт два-три года, и уйдёт Заринка из отчего дома, как Купава нынче уходит. Хотя и знаешь, так божий мир устроен, приходит пора, и уходят дочери, как и жена твоя некогда ушла к тебе от отца с матерью, а всё ж ноет сердце. Пусто станет в доме без дочерей. Эх, нашла бы только себе парня доброго. Здрав на вид парень подходящий, да каким в жизни окажется, как сложится с ним у Купавы. Назад возврата нет.

По вечерам Млава с Купавой заканчивали приданое. То повой перекрасят, то оберег к рукаву или пояску пришьют. Гудиша с советами не отставала, тут же и Заринка возле них крутилась.

Отправив сыновей на ловы, Желан ссыпал зерно в ямы. Млад, поражённый до изумления, сунув палец в рот, ходил следом. Никогда не видел, чтобы взрослые забавлялись, словно дети. Вскоре, подражая отцу, трудился во всю матушку, таскал зерно берестяным ковшичком. Набранное сверх меры зерно просыпалось, и от гумна до ямы пролегла золотистая стёжка.

- Ты, сынок, полнёхонький ковшик не нагребай, - проворчал Желан, - вишь, жито просыпается.

Гудиша ревниво опекавшая младшего внучонка, тут же взяла Млада под защиту.

- Вот беда-то! Две горсточки зерна просыпал! Сгребу да курям отдам. Не ругайся на него, пускай приучается.

Желан, зная материнский характер, пошёл на попятный.

- Да я не ругаюсь, пускай таскает.

Полба, пшеница, часть ячменя и ржи были обмолочены. Оставшиеся копы уложили в ригу.

(Продолжение следует)


С уважением, АПК
 
silinaДата: Суббота, 23.02.2013, 06:52 | Сообщение # 21
Житель форума
Группа: Постоянные авторы
Сообщений: 586
Награды: 55
Репутация: 38
Статус:
Александр, здравствуйте! Не могла к Вам прийти раньше, но всё это время помню Вашу замечательную прозу! И подтверждение этому: что проза замечательная, - Ваш рассказ! Прочитала с интересом, на одном дыхании. Такая вещь! Потрясающая! Прочитала: и думать хочется. Обычное состояние после прочтения хорошей книги.
Цитата (Коломийцев)
На экран влетела очередная надоеда – широкоохватная бодрячка, убивающая своим «Кометом» не только микробов, но и всякое желание смотреть телевизор.

Вот-вот! Порядком всем надоевшая, но прочно вошедшая в нашу жизнь! К сожалению.
Цитата (Коломийцев)
Когда-то, давным-давно, было и Михаилу Алексеевичу шестнадцать лет. От того времени глубоко-глубоко в душе осталось трогательно-беззащитное чувство, суть которого не выражалась словами, но при воспоминаниях, глаза невольно прикрывались, и на губах появлялась лёгкая улыбка.

Я буду отмечать понравившиеся мне строки, такие ёмкие по своему содержанию! В них - неподдельная прелесть мальчишеских чувств!
Цитата (Коломийцев)
Миша доехал до Треугольника, и жизнерадостный поток вынес паренька из вагона. Проверив на пиджаке пуговицы, перешёл напрямик трамвайные пути. Вокруг смеялись люди, звонко трезвонили трамваи, напоминая, что пешеходы должны уступать дорогу транспорту. Молодые девушки и ребята ели белое и светлокофейного цвета мороженое в вафельных стаканчиках. Миша тоже с удовольствием скушал бы порцию, другую, но сдерживал себя, опасаясь, что в нужный момент не окажется денег. Присматривая за наглыми автомашинами, влился в ручеёк пешеходов, пробегавший наискосок шумную площадь.

Лёгкое и весёлое настроение передаётся и читателю!
Цитата (Коломийцев)
На тополях, обрамлявших проезжую часть, зеленели молоденькие листочки, на ветках гомонили весёлые воробьи. Высоко-высоко в небе, радуясь весне и свободе, металась стайка голубей. Смеялось солнце, смеялись люди, душа первокурсника Миши замирала в радостном томлении.

!!! Весна!
Цитата (Коломийцев)
По вечерам, лёжа в постели, просунув между головой и подушкой закинутые назад руки. Миша размышлял о жизни. Жизнь сильно отравляли насмешки. Большей частью они были беззлобными, и вскоре забывались. Но он-то ни над кем не насмехался! В комнате их жило шестеро. Ребята, в общем-то, неплохие. С Витькой они даже подружились. Витька был худой и длинный, и тоже не любил драться, но над ним никто не насмехался.

Безжалостные подростки выбирают одну жертву для глумления! Все остальные - тоже жертвы своего рода, потому что поддакивают зачинщику чаще всего из боязни оказаться на месте "испытуемого".
Цитата (Коломийцев)
Шедевр превзошёл все ожидания. Более двух ложек осилить никто не смог. Шеф-повар в кулинарном экстазе перепутал соль с сахаром. Сколько потом в этот шедевр не сыпали соли, есть его можно было только после недельной голодухи. Витьку ругали на все корки, даже хотели заставить съесть весь свой шедевр, но на следующий день все смеялись.

Александр! Очень смешно передали вот эту ситуацию! Но слово "шедевр" в одном случае постарайтесь заменить местоимением, либо другим существительным. У меня тоже было такое! Исправила - стало лучше! Но решать Вам!
Цитата (Коломийцев)
Шестнадцать лет ещё не тот возраст, когда в три часа ночи скребут затылок.

!!!
Цитата (Коломийцев)
Не зная, куда поставить стакан, невзначай посмотрел на Неё, встретился взглядом. Всё куда-то исчезло, исчез класс, исчезли шумливые однокашники, во всём мире существовали только глядевшие на него голубые глаза. Вспоминая позже эти мгновения, Миша не мог понять, что с ним происходило. Его, словно бы, и не существовало вовсе, в то же время было так хорошо, как никогда раньше. Сколько это длилось, он не помнил, может миг, а, может, минуту, две, десять. Раздался хруст, ладонь пронзила острая боль. Он опустил взгляд. На ладони лежал раздавленный стакан, осколки вонзились в плоть, из порезов струилась кровь. Она ойкнула, он быстро взглянул на Неё. В Её глазах стоял испуг. Его боль передалась Ей! Миша бы долго стоял так, наслаждаясь своим счастьем, но преподавательница окликнула его, велела выбросить осколки, и идти в медпункт. Но что для Миши эти ерундовые порезы? Её испуг вознёс его на седьмое небо. - А, ерунда! – сказал он, и со счастливой улыбкой вышел из класса.

Вот оно потрясающее чувство Любви!
Цитата (Коломийцев)
У него было несколько фантазий, основных. Были и мелкие, которые тут же забывались. Основные текли по проложенному руслу. Детали, эпизоды варьировались, но основное русло сохранялось.

Как всё это знакомо! Молодость, любовь.
Цитата (Коломийцев)
Миша сказал женщине: «Извините!», и сбросил с себя оцепенение, охватившее его при неожиданном возвращении на землю из мира подвигов.

и как сказали бы сейчас: "Вышел из транса"
Цитата (Коломийцев)
Помещение к его радости пустовало. Не нужно отвечать на любопытные вопросы: куда да с кем. Через полчаса на него из зеркала смотрела добродушная свежеумытая физиономия, из-под пиджака выглядывала чистая белая рубашка, брюки вострились стрелкой и матовым глянцем отливали ботинки.

Восхищаюсь Вашим мастерством!
Цитата (Коломийцев)
Гулко стучало сердце и першило в горле. Миша потянул на себя тяжёлую дверь, и, споткнувшись о высокий порог, оказался в полутёмном коридоре, освещаемом через окно солнечными лучами. Согнутым пальцем он постучал в заветную дверь, не дождавшись ответа, отворил её. Кроме Неё здесь находились ещё две девушки и тот, Длинный. Ненавистный соперник сидел на стуле посреди комнаты, и рассказывал что-то смешное. Девушки весело смеялись, при появлении незваного гостя замолчали, обратив недовольные взоры в его сторону

Так мастерски написано, что и читается так легко, - и начинаешь чувствовать все душевные переживания героя!
Цитата (Коломийцев)
Она всё также молчала, и испуганно смотрела на него. Длинный с презрительным сожалением рассматривал его. В его глазах Миша увидел отражение своей неловкой фигуры, облачённой в широковатые брюки и великоватый пиджак. Мать купила в августе в расчёте на два года, а он почему-то нисколько не вырос за зиму. Куда ему до этого красавчика! Миша обвёл взглядом комнату, и в жалостливых глазах девушек прочитал свой приговор. Словно бросаясь с высокого обрыва в холодную воду, он подошёл к проходу между кроватями, на одной из которых сидела Она, и сдавленным голосом произнёс: - Идём в кино. Я билеты взял. На семь тридцать.

Цитата (Коломийцев)
Сжимая в горсти голубые лоскутки, ни на кого не глядя, вышел из комнаты. Во дворе ничего не изменилось, и это удивило Мишу. Она его не любит, а всё осталось по-прежнему. Солнце, отправляясь на ночлег за городские дома, протыкало забор оранжевыми шпагами, вовсю чирикали воробьи, захлёбываясь от любовного восторга, на крыше громко бормотали голуби, в раскрытом настежь окне пели про королеву красоты

Больно! От того, что окружающий мир не соответствует внутреннему, а только ещё больше подчёркмвает эту боль!
Мастерски!!! Даже ком к горлу подкатил.
Цитата (Коломийцев)
Прагматизм, ставший всеобщим кредо, и какое-то однобокое отношение к ушедшему времени.

Увы! К сожалению, Вы правы!
Цитата (Коломийцев)
Много чего было лишнего, такого чего не должно было быть. Кто же спорит? Но вот только в «зашоренном» и «затрюханном» мире его юности жили и Ассоль, и Данко. В мире, в котором умы заняты «баблом» и «безопасным сексом», они не живут. В таком мире они никому не нужны. Вот только… Вот только, что станет с миром без Ассоль и Данко?

Спасибо, Александр! Такой рассказ! Всё так точно, лаконично , грамотно, отчего чтение становится наслаждением!
Цитата (Anni)
Пожалуйста, пишите поменьше о бомжах и алкоголиках... Не надо пропагандировать такой негатив нашего общества. Поймите меня правильно: читатель ищет свет, очищение... Пишите о любви -- пропагандируйте здоровый образ жизни, крепкие семейные союзы, настоящую любов

Аннушка! А здесь ты не права! Мне очень понравился рассказ "Бомж"! Всё познаётся в сравнении! И в нём столько правды жизни! И столько пропаганды здорового образа жизни! И о любви, пусть в нескольких строчках, в конце, - но в этом вся и суть, и мастерство автора! Увидеть этих людей просто, проникнуть в их мир сложно, если сам не бывал в такой ситуации. Но, Аннушка, это на ваших улицах нет таких людей, как раньше в моём детстве: на всё село: один пьяница! А сейчас до боли наоборот! А у Горького вспомните! И можно сделать вывод! От чего ушли, к тому и пришли по чьей-то злой указке! И как не писать если эта тема - живая рана на теле нашей же Родины! Нет, Аннушка, не права ты!
Алесандр, с уважением, к Вашему творчеству! Спасибо Вам!


Силина Марина Николаевна
 
ВоронДата: Суббота, 23.02.2013, 13:05 | Сообщение # 22
Хранитель форума
Группа: Автор
Сообщений: 10388
Награды: 264
Репутация: 289
Статус:
http://www.youtube.com/watch?v=Qi15xDoQjtg

Добавлено (23.02.2013, 13:05)
---------------------------------------------
Ваши произведения наполнены житейской мудростью. Спасибо Вам за Ваше талантливое творчество!

 
ilchishinaДата: Суббота, 23.02.2013, 13:43 | Сообщение # 23
Долгожитель форума
Группа: Постоянные авторы
Сообщений: 5183
Награды: 163
Репутация: 199
Статус:
Прикрепления: 7191253.jpg(137.1 Kb)


"Счастье не пойдет за тобой, если сама от него бегаешь."А.Н.Островский
--------------------------------
С уважением. Зинаида
 
КоломийцевДата: Суббота, 23.02.2013, 20:33 | Сообщение # 24
Постоянный участник
Группа: Постоянные авторы
Сообщений: 212
Награды: 16
Репутация: 10
Статус:
silina,
Марина, спасибо за тёплые слова, Вы меня захвалили. По-моему, главный секрет мастерства в искренности. Конечно, над текстом надо работать, работать. и ещё раз работать, но если в произведении нет души, получится ремесленная поделка, пусть отвечающая всем канонам, но всё же поделка. Ещё раз спасибо, после Ваших слов хочется работать и работать.

Добавлено (23.02.2013, 20:30)
---------------------------------------------
ilchishina,
Спасибо!

Добавлено (23.02.2013, 20:33)
---------------------------------------------
verwolf,
Спасибо, Виталий, стараюсь.


С уважением, АПК
 
silinaДата: Воскресенье, 24.02.2013, 09:38 | Сообщение # 25
Житель форума
Группа: Постоянные авторы
Сообщений: 586
Награды: 55
Репутация: 38
Статус:
Здравствуйте, Александр! Вчера нашла и прочитала ещё один Ваш потрясающий рассказ "ГАЛЧОНОК". В "ЛитОгранке"! Там, на печатных страницах, текст читается легче, но впечатление не меняется!
"ГАЛЧОНОК", говоря Вашими словами, очередной "сколок чужой судьбы"
Весь первый абзац - потрясающая Философия Жизни! Чувствуется, что Мастерству автора нет предела. Образы, казалось бы, примелькавшиеся на улицах, - в Ваших рассказах оживают вместе со своими пронзительными чувствами. И мы видим тех, кто остался без крова по той или иной причине, голодный и холодный; и тех, кто живёт "по наторенной колее", - сытый, но довольный ли?!
Цитата (Коломийцев)
Его просили, молили о помощи, а он, заплесневевший сухарь, утвердившийся во мнении, что все и вся вокруг обманщики и выжиги, брезгливо устранился. Одинокий, затравленный жизнью мальчишка с детской непосредственностью почувствовал в нём, незнакомом и чужом, родственную, такую же одинокую и измученную душу, потянулся к нему, надеясь обрести сочувствие и защиту, а он, взрослый и мудрый, не понял, не разглядел.

Александр, спасибо, что поднимаете такие вопросы: дети и взрослые, оказавшиеся на улице без защиты, без крыши над головой - уже беда... И тот же Конст. Григор. в своё время тоже оказался в одном шаге от беды.
Цитата (Коломийцев)
Константин Григорьевич понимал, что ведёт осмеянное на все лады растительное существование, но не укорял себя за это, а, наоборот, утверждался в таком образе жизни. Он чувствовал себя сгустком потенциальной энергии, которая в нужный момент плеснёт протуберанцем, и перейдёт детям. Они молоды, глупы, не ведают о тех минутах, когда одно лишь родительское сочувствие, и существование в жёстком беспощадном мире укромного места, где можно преклонить голову, которой коснётся ласковая ладонь, окажется весомее любых кругленьких сумм. Никакие иные заботы не тревожили его сердце.

Но рядом с обездоленными всегда есть мошенники, готовые поживиться за чужой счёт, из-за которых и растёт количество бездомных... И никто не вправе обвинять ЛГ.

Цитата (Коломийцев)
Вы меня захвалили. По-моему, главный секрет мастерства в искренности. Конечно, над текстом надо работать, работать. и ещё раз работать, но если в произведении нет души, получится ремесленная поделка,

Это Вам кажется, Александр! Поверьте, я лгать не умею: лучше промолчу! Но Ваши истории полны искренности чувств, равнодушно читать их невозможно: буря чувств. Я вспомнила хорошие времена детства, когда отец вслух читал нам книги. Мама занималась своими делами, а мы, дети, - своими. И как после очередной прочитанной захватывающей истории наступало молчание: каждый из нас думал о своём. Говорить не хотелось, потом только начиналось её обсуждение, но дня два-три мы ходили, что называется: "под впечатлением". К чему это я? Да, к тому, что и Ваши рассказы так же бередят душу... А Вы говорите - ЗАХВАЛИЛИ.
Ниже я привожу доказательство своей правоты!
Цитата (redaktor)
Александр, у Вас очень интересные рассказы! Рада Вашему появлению на форуме. Поздравляю с выходом книги! Всем форумчанам рекомендую: потрясающий стиль изложения, захватывающий сюжет.

И тоже поздравляю Вас с выходом книги! Видите, а я уже была в то время на Вашей страничке, но не могла реагировать ни на какие сообщения после чтения "Бомжа".
Ваша проза, Александр, несомненно заслуживает восхищения и уважения. Спасибо Вам.


Силина Марина Николаевна
 
Литературный форум » Наше творчество » Авторские библиотеки » Коломийцев Александр
  • Страница 1 из 5
  • 1
  • 2
  • 3
  • 4
  • 5
  • »
Поиск: